Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю
Такси единственного друга детства Харри, как обычно, стояло на стоянке у парка Сент-Хансхауген.
Харри сел на заднее сиденье.
Эйстейн Эйкеланн глянул в зеркало заднего вида и отложил раскрытую книгу на центральную консоль старого «Мерседеса». Харри прочитал название на обложке:
— Снова теория игр?
— Джон фон Нейман, — сказал Эйстейн и убавил громкость концертной записи Rolling Stones из Shepherd's Bush. — Нейман — это теория игр, он атомную бомбу делал, он там, наверху, с Китом в топе величайших людей в истории. С Эйнштейном в одно время жил, и шарящие люди говорят — Нейман-то поострее будет. Ты в курсе, я тут неслабые научные книжки почитываю, и это, блядь, факт — почти все евреями написаны. Ну скажи — это расизм, заявить, что евреи умнее нас?
— Возможно. Ведь ты имеешь в виду...
— Ну да, если утверждать, что какая-то однородная группа умнее, то подспудно это означает, что другая — глупее.
— Тогда я бы на твоем месте не стал распространяться об этом. — Харри достал сигарету.
— А если я скажу, что эта другая группа — белые мужчины, живущие в Осло, которые верят в незыблемый закон вечного роста цен на жилье просто потому, что сами разбогатели, пока на их веку не было обвала цен на жильё? У меня в такси полно таких идиотов.
— Думаю, лучше помалкивать в любом случае. Можно мне...
Эйстейн в ответ опустил стекло и достал свою пачку. Харри прикурил обе сигареты белой зажигалкой. Они одновременно затянулись.
— Ну что, как на личном фронте? — Эйстейн выдохнул дым в сторону приоткрытого окна.
— Глухо. А у тебя?
— Провел ночь с надзирательницей из тюрьмы, познакомились в баре «Сара». Толстушка, что надо. Но когда я утром одевался и надевал шляпу, эта дамочка спросила, нет ли у меня комплексов из-за того, что я лысею.
— Но ты ведь действительно лысеешь.
— Ну да, но это не комплекс! Это просто очевидный факт: шляпа смотрится куда лучше, чем увядающая башка с тремя грустными волосинами. Если мне красный идет больше синего, я надеваю красный. Это, блядь, вовсе не значит, что у меня комплекс из-за того, что мне не идет синий! Если Аль Пачино надевает туфли на платформе, когда идет в свет, то только потому, что так проще подцепить цыпочек, которые будут с ним хотя бы одного роста, понимаешь? Это просто практичная и разумная мера, чтобы передать свои гены дальше, а не гребаный комплекс!
— То есть продолжения не будет?
— Нет. Люди вообще чертовски странные.
Они молча курили под аккомпанемент «Stones», раздумывая над этим. И рассмеялись.
— Но я так понимаю, ты приперся сюда не за моей мудростью, — сказал Эйстейн.
— Вообще-то, именно за этим. Ты знал Джона Дейла?
— Того, о ком писали в газетах? Только по слухам.
— Кто его убил?
Эйстейн пожал плечами.
— Наверное, жена. Он ведь только-только её бросил, разве нет?
— Олег назначен руководителем группы по этому делу, и, по его словам, у неё железное алиби, к тому же при расставании она получила кучу денег. Плюс последние три года спала с соседом, о чем Джон даже не догадывался.
Эйстейн расхохотался.
— Красиво. Но он получил по заслугам. Настоящий ростовщик. Обирал до нитки людей, у которых не было другого выхода, так о нем говорят.
— Когда ты крутился в кокаиновом бизнесе...
— Тсс! — Эйстейн покосился на другие машины на стоянке.
— ...тебе попадались случаи, когда ростовщики угрожали убить тех, кто задолжал им деньги?
— Во-первых, я заглянул в этот бизнес мимоходом, а во-вторых, мелкой рыбешкой никогда не влезал в долги.
— Слышал что-нибудь о восточноевропейской блондинке и датчанине?
Эйстейн закивал в такт песне «Honky Tonk Women» («Женщины хонки-тонка»), где Шерил Кроу пела дуэтом с Миком Джаггером.
— Красавица и чудовище, — сказал Эйстейн, покачал головой и затянулся, пока Харри ждал, кого именно из этой парочки тот имел в виду.
— Бабу зовут Госпожа Фарма, она там главная, — сказал Эйстейн. — Жесткая баба, татуировка в виде пламени на шее. Датчанин, говорят, ветеран Афганистана. К самому коксу они боком, но у меня был клиент — богач, который спустил всё состояние на кокс и прочую дурь. Так он загремел в закрытое отделение после того, как к нему наведался Датчанин и вколол ему «Шелли».
— «Шелли»?
— Дрянь, которая мгновенно отправляет тебя в ад психоза и дарит самый жуткий кошмар в твоей жизни. Представь себе Шелли Дюваль, когда Джек Николсон прорубает дверь топором в «Сиянии». Говорят, это усовершенствованная версия «Агента Оранж», который американцы использовали во Вьетнаме. Поэффективнее кусачек будет. Те, кто выживают, готовы на все, лишь бы не получить ещё одну дозу.
— Хорошо, вот тебе теория, — сказал Харри. — Неслунн одолжил миллионы и у Дейла, и у этой блондинки. Он идет к блондинке и говорит, что готов пожертвовать собой ради семьи. Он может оформить страховку жизни, но денег хватит только на то, чтобы расплатиться либо с Госпожой Фармой, либо с Дейлом. И тогда она убивает и Дейла, и самого Неслунна. В итоге она получает свои деньги, а остатка хватает на то, чтобы жена и дети Неслунна жили безбедно. Что скажешь?
— Ну, возможно.
— Вторая версия: все произошло точно так же, только это сама жена пошла к Госпоже Фарме и устроила убийство Дейла и своего мужа.
Эйстейн задумчиво затянулся, огонек сигареты подобрался к самому фильтру.
— Обе версии вполне укладываются в экономические теории игр Неймана. Но если мы исходим из рациональности игроков, нужно заложить в уравнение и вероятность попасться за убийство.
— Я так и думал, что ты это скажешь. И есть ещё одна деталь. От тела Дейла отрезали чуть меньше полукилограмма плоти. То есть ровно фунт. И взвесили на весах, словно хотели это зафиксировать. Мне пришло в голову, что именно это потребовал заимодавец в «Венецианском купце», если долг не будет возвращен вовремя — фунт плоти должника.
— О чем это ты?
— Шекспир. Ну конечно, ты ведь прогуливал уроки литературы у Грюнера.
— Но Дейл ведь не был должником, он сам давал взаймы.
— Да, просто мысль вслух.
— Уверен, что не усложняешь, Харри? Помнится, ты сам говорил, что мотивы убийств обычно банально просты.
— Да, и часто удручающе глупы. Но это дело не следует общим правилам. Ладно, спасибо, мне пора бежать.
— Я хоть чем-то помог?
— Por supuesto, само собой.
— Ну да, конечно. Ты используешь меня только для того, чтобы послушать вслух собственные мысли.
— Угу. — Харри застегнул пальто под горлом и посмотрел на редкие снежинки, кружащиеся в воздухе.
Эйстейн взял книгу.
— Так что это не Шекспир, это Финчер.
Харри замер, держа руку на дверной ручке.
— Финчер?
— Дэвид Финчер, режиссер. «Семь» [28]. Не помнишь? Мы смотрели его на кассете у меня в подвале.
— Мы пересмотрели сотни фильмов, и это было сто лет назад. Но да, «Семь» я, конечно, помню.
— Тогда ты, наверное, помнишь, как от адвоката отрезают фунт плоти, и он истекает кровью. И что он вовсе не должник, в отличие от твоего шекспировского персонажа.
— Верно, — задумчиво произнес Харри. — В «Семь» это было наказанием за Алчность. За ростовщичество под грабительские проценты.
— Вот видишь, прозрел наконец. Кстати, выбрось эту белую зажигалку [29]. Мне от неё не по себе, ясно?
— Ты же знаешь, что это суеверие? Из той же оперы, что и вампиризм Кита Ричардса.
— Проваливай, неверный!
Харри выбрался наружу, зажал сигарету губами и выдал несколько неловких танцевальных движений, обходя машину, после чего скрылся в сумерках.
Глава 19
Прощание с Фелицией Хени проходило в Гамлебюне.
Церковь представляла собой приземистое здание, зажатое между другими старыми двухэтажными, слегка покосившимися домами со скатными крышами — остаток того, каким когда-то был восточный Осло. В двух шагах отсюда поднимался новый Осло: роскошные высотки с нависающими над фьордом террасами, причалами для лодок, мишленовскими ресторанами прямо внизу и новым музеем Мунка как единственной ложкой дегтя во всей этой благодати.
