Выстрел милосердия (ЛП) - Несбё Ю
Глава 43
Утренний свет пробивался сквозь грязное окно и падал на желтую бумажную папку и газету, лежавшие на письменном столе в тесном кабинете.
Газета была раскрыта на развороте, посвященном убийствам в кинематографической среде Осло. Актер средней руки заявлял, что продолжать съемки сейчас, когда режиссер убит, — это неуважение, на что продюсер возражал: автозавод ведь не останавливает производство машин, даже если умирает его генеральный директор.
Правая рука Трима Хёугена нащупала рычаг под сиденьем и откинула назад высокую спинку кресла. Он положил голову на коричневую кожу, обеими руками приподнял жир на животе и мгновение поглядел в потолок, прежде чем закрыть глаза. Он был так возбужден, что попросил разрешить ему быть активным, но получил отказ. Давненько никто не говорил так прямо и без лишних предисловий, что положительный отзыв консультанта с его стороны будет вознагражден прямо здесь и сейчас лучшим минетом, какой ему когда-либо делали.
Тритмент киносценария лежал в коричневой бумажной папке на его столе — этот полный надежд соискатель, очевидно, полагал, что шансы проекта возрастут, если передать его напрямую консультанту Триму Хёугену. И Трим вовсе не собирался просвещать парня насчет того, что внештатный консультант не может сам решать, какие проекты пойдут на рассмотрение. Ну да черт с ним, Трим всегда мог отправить тритмент в NFI, написать, что в нем что-то есть, и попросить их передать его другому консультанту. Особых угрызений совести он тоже не испытывал, ведь минет оказался вовсе не таким, как было обещано, а, честно говоря, довольно дилетантским. Да и сам исполнитель не отличался особой привлекательностью и к тому же давно вышел из его любимого возраста. Но понятное дело: когда тебя, как Трима Хёугена, разжаловали во фрилансеры, твой вес вырос до ста тридцати килограммов, а сам ты больше не внушаешь былого трепета — или хотя бы страха, — приходится снижать планку. Как бы то ни было, он так давно не вступал с кем-либо в интимную близость, что кончил очень быстро.
Претендент на получение киносубсидии принял семя, но глотать не стал, а отвернулся с вытаращенными глазами. На миг Трим испугался, что парень испачкает ковер в кабинете, за чистку которого Триму пришлось бы платить из собственного кармана. Но бедолага достал из кармана пластиковый пакет, прижал его ко рту и издал звуки, до жути похожие на рвотные позывы. Триму пришло в голову, что паршивая техника минета, возможно, объяснялась тем, что соискатель занимался этим впервые. Что ж, по крайней мере, хоть какое-то утешение.
— Я посмотрю его сегодня вечером, — соврал Трим, натягивая брюки.
— Огромное спасибо!
Трим подошел к окну и услышал, как за его спиной закрылась дверь. Было пасмурно, но отблеск снега все равно так больно резал глаза, что ему пришлось вытереть слезы. Или это просто подступала очередная депрессия? Он посмотрел в сторону павильона А. Двое парней в форме Королевских ВВС стояли на улице и курили. Их веселый, беззаботный смех долетал прямо сюда, и он невольно вспомнил эпитафии со средневековых могил. Когда-то я был таким, как вы, скоро и вы станете такими, как я. Эта индустрия строилась на мечтах, сбыться которым суждено было лишь у немногих. И тем не менее она вербовала детей кинематографистов, словно эта мечта была наследственным недугом.
Его собственный отец был самым обычным режиссером — из тех, кому удалось снять лишь одну картину, а всю оставшуюся жизнь пришлось биться за шанс повторить попытку. Он говорил Триму, что если у того есть творческие амбиции, то лучше стать краснодеревщиком: никто не может помешать тебе сделать красивый стул, а кто-нибудь, возможно, даже согласится за него заплатить.
Трим почувствовал, как подступают слезы.
Да, это была депрессия, он чувствовал черного пса, притаившегося в коридоре. Его он тоже унаследовал. Когда он нашел отца в подвале, он дал покойнику обещание. Пообещал исполнить его мечту. Но когда черный пес нависал над ним, он порой думал, что обещание можно сдержать двояко, ведь у отца было две мечты. Создать что-то прекрасное. Или уйти из этой жизни.
Он опустил продырявленную рулонную штору.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но он ответил.
— Да?
— Надеюсь, я не отвлекаю, но...
— Я же сказал, что посмотрю сегодня вечером!
— Простите? Меня зовут Роберт Брандт.
— О, прошу прощения, Брандт, я подумал... Чем могу помочь?
— Я сценарист и...
— Я знаю, кто вы.
— Отлично. У меня есть проект, который я хотел бы вам показать.
Трим закрыл глаза, подступала головная боль — верный спутник черного пса.
— Если вы хотите подать заявку на грант в NFI, вам нужно отправить её им, Брандт. А они уже решат, стоит ли отдавать её на оценку внештатному консультанту.
— Я знаю. Но поскольку вы фрилансер, я подумал, что мог бы заплатить вам за помощь в оформлении заявки, чтобы повысить шансы заинтересовать NFI. Выделить правильные аспекты, нажать на нужные кнопки. Вы ведь лучше кого бы то ни было знаете, что они ищут.
— Послушайте, Брандт, с этической точки зрения...
— Я плачу хорошо. Очень хорошо. И конфиденциально.
Трим почесал живот, сообразив, что этот тип упустил одну немаловажную деталь. И думал Трим вовсе не о переходе этических границ. А о том, что Роберт Брандт позвонил ему, по всей видимости, даже не помня его. Не помня того, что произошло тогда. Неужели такое возможно?
— Послушайте, Хёуген, давайте встретимся у меня сегодня в пять часов дня. Вам удобно?
Трим снова закрыл глаза. Да, конечно же, люди забывают. Он помнил имя, но голос в трубке не вызывал в памяти никакого лица. В сущности, это приносило утешение. То, что все, абсолютно все, рано или поздно предается забвению. Он прокашлялся:
— Пожалуй, получится.
— Отлично. Адрес: Лунскоттвейен, 43. Обойдите главный дом и спуститесь к амбару, который стоит там под соснами. Я буду один и н-никому не говорил, что собираюсь связаться с вами. Предлагаю вам тоже никому об этом не упоминать. Да, и буду признателен, если вы придете вовремя, Хёуген.
Глава 44
Эйстейн забрал Харри возле Полицейского управления. Харри сел в такси.
— Аккумулятор?
— В багажнике, — сказал Эйстейн. — С тебя две тысячи.
— За подержанный аккумулятор?
— За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или проваливай.
— Только если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьешь ту тысячу, которую на мне наварил.
— Обещаю, — рассмеялся Эйстейн.
— Ладно. Премного благодарен. Поехали.
Они выехали, шурша шинами по мокрому снегу, который лежал глазурью вдоль тротуаров.
— По настроению вижу, что с этими убийствами дела идут не очень?
— Угу. — Харри потер шею. — Сумасшествие какое-то. Никогда ещё убийца не показывал нам так много, а мы при этом не находили так мало. Если не считать того, что все три убийства связаны, у нас нет ни единой надежной зацепки. На утренней летучке кто-то сказал, что мы чувствуем себя как в пинболе, где мы — шарик.
— Ну, юмор — это хотя бы признак интеллекта. Кстати, та дамочка в «Шрёдере» ничего так.
— Хильде Витт.
— Витт. У тебя с ней...
— У меня с ней что? Впрочем, забудь, ответ — нет. С чего ты взял?
— Я же чувствительный парень. Поймал там за столом кое-какие флюиды.
Харри покачал головой: — Флюиды ты, может, и поймал, только они между ней и Олегом.
— Да ну нафиг. Серьезно?
— Ага. Но рот на замке.
— Само собой. И как я так ошибся? Хотя, ладно, раз уж ты об этом заговорил, он и правда был на редкость молчалив. У него ведь маленький ребенок, так что надеюсь, это временно.
— Вряд ли. В смысле, для него точно нет. А вот для неё, я практически уверен, все иначе.
— Это ещё почему?
— Просто предчувствие. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.
— Ага, знавал я парочку таких! Это все жажда власти, мне кажется. Люди, испытавшие абсолютное бессилие. Это как те, кто когда-то в жизни голодал, а потом у них ломается кнопка «стоп» в еде. Дед Треско, знал, что он сидел в Дахау во время войны? Он рассказывал, что когда американцы их освободили, они с другими пленными пытались им аплодировать. Но они были настолько истощены, у них на ладонях совсем не осталось мяса, так что хлопки выходили беззвучными. Понимаешь, бесшумные аплодисменты? А когда дед Треско помер, он был таким жирным, что, скорее всего, от этого и преставился. Вот то же самое происходит с пироманами и пироманками, понимаешь? От бессилия к всевластию. Они не могут устоять перед возможностью побыть режиссером. Но им постоянно нужны новые драмы, которыми они могли бы дирижировать.
