Вашингтонский указ (ЛП) - Адлер-Ольсен Юсси
— Нет.
— Хотя это было бы вполне объяснимо после убийства двух жен.
— Я понятия не имею, сумасшедший он или нет. Откуда мне знать, я же не психиатр! Или ты психиатр?
— Ну а ты сам?
— В каком смысле? Сошел ли с ума я? Знаешь, я уже на грани. — Он вытер лоб рукой. Бугатти никогда прежде не видел его в таком отчаянии.
— Да нет, я о другом: могу я взять интервью у тебя? Разумеется, твое имя нигде не всплывет — я сошлюсь на дежурный «надежный источник в окружении президента».
Уэсли медленно покачал головой. На его лице застыла та глубокая, нестираемая тень, которая меняет человека навсегда. Былая легкость исчезла без следа. Иногда так действует сильный страх, но чаще — глубокое разочарование в самом себе. Бугатти знал Уэсли как облупленного. Помнил, как тот черпал силы и вдохновение в своей прямоте, кипучей энергии и стремлении говорить правду в глаза. Теперь от всего этого ему пришлось отречься — бог весть по какой причине, — и это разочарование наложило на него неизгладимый отпечаток. Уэсли не станет давать интервью. Он просто не мог этого сделать. Не смел и не хотел, вот и всё.
— Но неужели нет никого другого, к кому можно обратиться? Кто-нибудь вообще готов говорить? Ты же знаешь, я умею хранить секреты. Мне не нужна стопроцентная конкретика. Я просто хочу пролить свет на то положение, в котором мы оказались, или на то, в какую бездну мы, черт возьми, катимся. Мне нужно получить хоть какое-то официальное одобрение, чтобы написать об этом, понимаешь? Должен же быть хоть какой-то способ сделать это до того, как они окончательно задушат свободную прессу! Ведь рано или поздно они это сделают, верно?
Уэсли долго смотрел на него.
— Те, кто жаждет говорить, ничего не знают. А те, кто знает, держат рот на замке. Все демонстрируют абсолютную лояльность президенту и новым порядкам. Абсолютно все! Даже министр торговли, хотя у него сейчас колоссальные проблемы с ребятами с Уолл-стрит, уж поверь мне.
— А глава аппарата Бёртон?
— Понятия не имею, что произошло, но и Лэнс Бёртон, и Дональд Беглаубтер ушли в глухую оборону. Они не проронили ни слова уже пару недель.
— На них как-то давят?
— В этом здании давлением пропитан сам воздух. Но нет, я понимаю, на что ты намекаешь. Я не знаю, давят ли на них целенаправленно.
— Министр обороны Уэйн Хендерсон?
— Он предан Янсену душой и телом.
— Вице-президент Сандерленд?
— Ты с ума сошел? — Уэсли покачал головой. — Они все лояльны на сто процентов. И администрация, и кабинет министров беспрекословно выполняют любые приказы.
— Но неужели нет иного пути? Должен же найтись хоть кто-то, способный сместить Янсена! Он уже столько раз попирал Конституцию, что его свержение было бы единственным логичным шагом, разве нет?
Жилы на шее Уэсли натянулись, он резко и жестко зажал Бугатти рот ладонью.
— Тсс, Джон! Тихо! — Он прижался губами к самому уху Бугатти. — Если ты пытаешься выяснить, собирается ли кто-то свергнуть Янсена, то мой тебе совет: уезжай из страны, пока еще можешь. Не факт, что завтра границы всё еще будут открыты. Ты задаешь слишком много вопросов и слишком много знаешь. Сейчас мы вернемся в мой новый кабинет, прикрепим чипы, и ты громко и отчетливо начнешь расспрашивать меня о каких-нибудь пустяках, понял? Если проявишь фантазию, у тебя появится шанс быть услышанным нужными людьми. Я не знаю точно, куда уходят эти записи прослушки, но если нужные уши услышат твои расспросы и если вопросы будут правильными, возможно, тебе удастся продвинуться в расследовании. А пока следи за каждым своим словом и действием, Джон. И когда выйдешь отсюда, хорошенько подумай, чего ты хочешь, и береги себя.
Глава 16
Розали Ли подняла телефонную трубку и услышала гудок — в последнее время такая удача выпадала далеко не всегда. Особенно в последние пару часов с телефонной сетью творилось что-то совсем невообразимое, и многие утверждали, что за этим стоит ФЕМА и какой-то там «указ № 10995». Поговаривали, будто власти хотят контролировать все звонки после череды серьезных столкновений между ополченцами и местными силовыми структурами, и в этих слухах наверняка была доля правды. Во всяком случае, накануне несколько пиратских радиостанций сообщили, что в Акроне, штат Огайо, схватили правую руку Муни Куэйла, а всех, кто был с ним, безжалостно расстреляли прямо посреди улицы. Слухов хватало с избытком. Сегодня утром болтали, будто местная группировка ополченцев из Энглвуд-Клиффс, что на другом берегу Гудзона, пригрозила саботировать телефонную сеть Нью-Йорка, если жителям не расскажут всю правду об «акронской резне» — так уже успели окрестить это событие, — и теперь они привели свои угрозы в исполнение. Но и в этом Розали не была уверена. В эти дни вообще ни в чем нельзя было быть уверенным.
Ей наконец удалось дозвониться до сестры, да и то лишь с третьей попытки. Джозефин приближалась к шестидесяти годам и с возрастом стала довольно эксцентричной, так что трубку она брала далеко не всегда. Вот уже несколько лет она жила одна в своем ветхом деревянном домишке в Файв-Форксе, к юго-юго-западу от Ричмонда, всего в нескольких сотнях метров от государственного лесопарка «Покахонтас». Она провела там столько времени, что эти места наложили отпечаток на весь ее облик. Услышав ее тягучий южный говор, никто бы в жизни не догадался, что эта потрепанная жизнью Джозефин Мэддокс родилась и выросла в одном из худших кварталов Нью-Йорка, и уж точно никто бы не поверил, что когда-то она зажигала в объятиях любого саксофониста, игравшего бибоп, которого только могла заполучить. Теперь она влачила жалкое существование: гнилые зубы и поношенная одежда из секонд-хенда, переданная из вторых, а то и третьих рук. Ее муж был военным, она потеряла его еще до того, как они успели завести детей. Они мечтали вместе встретить старость — ловить рыбу в местных каналах. Но не сложилось.
Розали мысленно представила дом Джозефин: шуршащие гравием проселки, бескрайнее лавандово-синее небо, маленький зеленый домик, зажатый с одной стороны гигантскими деревьями, сплошь укутанными диким плющом, а с другой — ровные поля до самого горизонта. Несмотря на всю свою бедность, Джозефин жила в настоящем раю, и в последнее время Розали невольно ей завидовала. «Если меня уволят, заберу мальчишек и уеду к Джозефин, — подумала она. — Будем возделывать тот участок земли у дороги, если больше заняться будет нечем. Так будет лучше и для Джозефин, и для нас».
Но рассказы Джозефин быстро развеяли зависть Розали. Сестра уже неделю боялась нос показать из дому. В лесу за ее участком гремели выстрелы, и хотя сейчас всё вроде бы утихло, ко многим соседям уже наведались люди в форме. Заходя в дома, они переворачивали всё вверх дном, и не дай бог было тем, у кого находили припрятанное оружие или беглецов, скрывающихся от властей.
Розали прекрасно понимала, о чем говорит сестра. Она сама видела, как людей сгоняли в кучу на Ист-Тремонте. Несчастные, чьи потерянные лица она узнавала, стояли перед грузовиками, на которых их увозили на допросы. Сейчас никто не мог доверять друг другу. Временами это напоминало мрачное Средневековье, неприкрытую диктатуру, воскрешавшую в памяти эпоху террора времен Французской революции. Дети доносили на родителей, супруги — друг на друга, а соседи больше не знали наверняка, можно ли доверять тем, с кем живешь бок о бок.
Двадцатого марта, в самый первый день весны, за поимку Стрелка с крыш назначили огромное вознаграждение, и юные недоумки с бейсбольными битами, в бронежилетах и касках, купленных на армейских складах уцененных товаров, заполонили улицы, непрерывно высматривая что-то вверху. Они сколачивали всевозможные банды самосуда с броскими названиями вроде «Мстители из Кингсбриджа» или «Крестоносцы Фезербеда». Каждый из них спал и видел, как загребет пятнадцать миллионов долларов, чтобы убраться отсюда и до конца дней бездельничать за государственный счет. Один из них, молодой темнокожий парень по имени Умберто Моралес, получил пулю прямо в горло и рухнул на глазах у своих одетых в белое дружков. Снимки с окровавленной одеждой красовались на первых полосах тех немногих газет, что еще продолжали выходить. Какая-то швейная фабрика во Флэтлендсе тут же выпустила тысячи белых футболок с красными пятнами, и улицы запестрели лозунгами вроде «Умберто навсегда» и «Мы все — Умберто», а число банд линчевателей росло с каждым днем. Охота на людей превратилась в грандиозный народный аттракцион, и военные не вмешивались, хотя от этого ежедневно страдали ни в чем не повинные граждане.
