Любовь и невроз. Путеводитель по вашей истории любви - Карлин Евгения Александровна
Психологическое взросление невозможно без психологического отделения (сепарации) от значимого взрослого; без умения слышать в первую очередь себя, свои чувства и потребности, а уже потом — другого; без умения отделять свои чувства и мысли от чужих; без умения говорить «нет». Один из показателей психологической взрослости и сепарации — это способность выстраивать близкие отношения вне страха быть брошенным.
Моя жена не желает взрослеть и часто ведет себя как ребенок. Я принимаю ванну, а она топит моих уточек!
Таким образом, когда речь заходит о работе с парой, один из первых вопросов, которые я задаю себе: сколько им лет? Каков психологический возраст людей в этой паре? Иными словами, насколько они психологически зрелые, насколько взрослые эмоционально? Если совсем юны, то сначала их необходимо «дорастить». Дорастить до возможности слышать себя и другого, отделять свое от не своего, осознавать эмоциональные реакции и не реактивно действовать, а делать паузу и хоть немного выдерживать чувства.
Мой опыт работы психологом говорит о том, что, как правило, в парах, которые живут вместе продол-жительное время (больше нескольких лет), уровень психологической зрелости партнеров совпадает, хотя внешне один из них может выглядеть более серьезно и разумно, чем другой. Просто один из них — безответственный пятилетний шалопай, а второй — испуганный пятилетний ребенок, играющий во взрослого и из-за тревоги стремящийся все контролировать.
Созвучно сказанному выше семейный психотерапевт К. Витакер писал: «Чем я больше работаю с супругами, тем более убеждаюсь, что эмоциональный возраст мужа и жены одинаков. Если он — двенадцатилетний подросток, увлекающийся скаутами, охотой или какими-то еще подобными мальчишескими забавами, то и она такая же, даже если выглядит взрослее. И наоборот, если она все еще шестилетняя псевдосексуальная девочка из эдиповой стадии, то и он того же возраста.
Я предполагаю также, что и агрессивность одинакова с обеих сторон. Если жена все время скандалит, бесконечно колотит мужа, он завоевывает нашу симпатию. Но понаблюдайте внимательнее. Может быть, он просто говорит: „Да, милая“, — этими словами незаметно вонзая кинжал в ее грудь. Она чувствует вину, а он только что отрезал ей левую ногу. Различаются только стили: один явный, другой тайный. Она колотит его в открытую, он наносит удары исподтишка, но агрессия с обеих сторон равна.
И любовь равна также.
Она: „Нам необходимо остаться вместе. Я чувствую к нему нежность. Я все еще люблю его“.
Он: „С меня хватит. Ей нечего мне дать. Пусть ей остаются дети. Пусть ей достанутся деньги. Я ухожу“.
Не верьте ни той, ни другому. Ситуация может перевернуться. Когда однажды она скажет: „Знаешь, пожалуй, нам действительно стоит разойтись. Я недавно встретила одного человека и думаю, что, быть может, нам с ним…“ — тогда он бросается к телефону, набирает номер и говорит: „Доктор, давайте договоримся о двухчасовой встрече“. Любовь равна с обеих сторон.
Просто у супругов один настаивает на любви, а другой протестует против нее, и они по очереди меняются этими ролями».
В каждом взрослом человеке продолжает жить испуганный, полный сомнений ребенок, горячо желающий, чтобы его любили…
Психологическая зрелость — это не внешняя серьезность, это способность принимать на себя ответственность за собственное поведение, строить отношения на равных (симметричные отношения), сохранять взрослую позицию с гибкостью поведения в стрессовых ситуациях. Биологически взрослому человеку несложно быть психологически взрослым, когда все хорошо и мирно. Однако останется ли он способным принимать свою ответственность, быть спокойным, не «проваливаться» в агрессора или жертву, когда возникнут проблемы, непонимание, критическая ситуация?..
Глава 5. Потерянные части «Я»
В процессе социализации мы приспосабливаемся к другим людям и внешнему миру. По мере того как ребенок растет рядом со значимыми взрослыми, какое-то его поведение находит их одобрение, а какое-то — нет. Дети рождаются с определенными потребностями и качествами. В зависимости от социальной ситуации, особенностей внутриутробного развития, протекания родов и своего темперамента, они более или менее активны, спокойны, чувствительны и эмоционально стабильны. Ребенок — не плохой и не хороший, как и его потребности и поведение. На любое поведение или реакцию есть свои причины, о которых родителям необходимо знать. Например, младенец голоден — он заявляет об этой потребности плачем, но разные родители реагируют на такой плач по-разному. Или ребенок побаивается незнакомых людей (родная бабушка мо-жет быть для него незнакомой, и малыш может плакать при ее попытке взять его на руки), но и в этом случае реакция родителей бывает очень разной: от понимания и предоставления времени привыкнуть к новому человеку до обвинений и попыток пристыдить.
В зависимости от картины мира, от представлений о задачах воспитания и том, что «нормально», а что нет, от собственного эмоционального состояния, взрослые, принимающие участие в воспитании ребенка, какое-то поведение ребенка поощряют, а какое-то — запрещают. Постепенно у ребенка формируется понимание того, «что такое хорошо и что такое плохо». «Хорошее», одобряемое родителями, он развивает сильнее, тогда как «плохое», неодобряемое конкретно этими родителями, может пытаться гасить в себе, осуждать, вытеснять.
Примечательно, что иногда «плохим» в одной семье становится какое-то качество или поведение, которое в другой семье поощряется. Например, в своей работе мне неоднократно приходилось встречаться с тем, что «плохой» оказывалась интроверсия ребенка (бо́льшая ориентация на свой внутренний мир, чем на внешний, стеснительность, некоторая замкнутость). Наибольшим нападкам она подвергалась в семьях родителей-экстравертов или перевоспитанных интровертов, также когда-то пострадавших от непринятия своей природы.
Так, отец тринадцатилетней Ани очень переживал из-за необщительности дочери: обучал ее, как нужно вести себя со сверстниками, как вызвать их расположение, как хитрить, как «подкупать». При этом самой Ане для общения вполне было достаточно од-ной близкой приятельницы и круга семьи. Школу она не любила, зато обожала после школы рисовать и писать рассказы, чему посвящала бóльшую часть своего времени. Однако из-за постоянных нападок отца и критики матери, также «натаскивающей» Аню на светское общение, девочка становилась все менее уверенной в себе, утверждаясь в мысли, что с ней точно что-то не так: что все нормальные люди общительны, что в рисование она «сбегает», а если бы научилась общаться, то все бы встало на свои места и в жизни ей было бы намного легче.
Разговаривая с Аниным папой, я узнала, что в детстве он тоже был замкнутым ребенком, что, погружаясь в свои мысли, становился рассеянным, из-за этого одноклассники часто посмеивались над ним. Его отношения со сверстниками складывались плохо. Сначала он приспосабливался тем, что замалчивал обиду, потом «нарастил кожу», научился быть хитрее. Когда стал зарабатывать, начал располагать к себе за счет денег. Через жесткую самодрессировку он преодолел стеснение и, на контрасте с внутренним состоянием, научился держаться дерзко, что вначале давалось ему с огромным трудом. Он делал все то, чему сейчас из собственной детской боли и страха за ребенка пытается обучить Аню. Он продолжает верить, что многие врожденные качества Ани плохи, обесценивает и не принимает в ней то, что не принимает в себе. Ее замкнутость и погруженность в свой мир болезненно напоминают ему о его собственных вытесненных качествах и переживаниях. Таким образом, чтобы выжить в этой конкретной семье, чтобы получить одобрение именно этих родителей, Ане приходится многое в себе подавлять.
Если бы Аня родилась в творческой семье, где родители реализовали себя, принимая собственную интроверсию, где ориентация на внутренний мир не обесценивалась бы, а рассматривалась бы как важный ресурс, то отношение Ани к самой себе было бы иным, с бо́льшим принятием и уважением к себе.
