Последние дни шахского Ирана. Глазами корреспондента ТАСС - Крутихин Михаил
Дорогие братья и сестры! Не поддавайтесь страху, так как по воле Бога победит правое дело. Я прошу у Всевышнего победы для исламской нации. Мир и благословение Аллаха на вас. Рухолла Мусави-Хомейни.
Пусть установится строй исламской справедливости!
На роль вождя революции аятолла никак не претендовал и явно боялся вооруженного народа. Возбужденные и настроенные побоевому тегеранцы не обратили никакого внимания на призывы аятоллы к сохранению порядка и мирным методам. Они взяли из воззвания только сигнал к нарушению комендантского часа и интерпретировали его шире, чем хотелось Хомейни, решив продолжать уличные выступления в течение всего дня.
Со строительства баррикад молодежь переключилась на штурм опорных пунктов старого режима, поначалу — мелких. За день были захвачены и разоружены семь полицейских участков. Я видел, как после штурма участка на улице Шах Реза из его окон и дверей выбрасывали кучи бумаг, часть из которых имела гриф «Совершенно секретно». Документы усеяли тротуары и проезжую часть.
За здание Дворца правосудия шел настоящий бой, долгий и упорный. К пяти часам вечера все въезды в столицу контролировались вооруженными отрядами населения. Отряды эти ориентировались на слухи о приближении к городу бронетанковых колонн монархистов из других городов. В 22 больницы Тегерана поступило 175 убитых и 664 раненых.
Ход событий 10 февраля внушает тревогу — по весьма сходным или совпадающим причинам — как религиозному руководству во главе с Хомейни, так и наблюдателям-американцам. Вот что писал по этому поводу еженедельник Time:
Вспышка кровавых столкновений между солдатами и вооруженным населением привнесла два тревожных фактора в иранскую политическую ситуацию. Один заключается в том, что воинствующие марксистские силы могли оказаться сильнее, чем полагали посторонние наблюдатели. Второй фактор — возможность того, что Хомейни не располагал полным контролем над революцией, которую до сих пор он направлял со значительным искусством.
Аятолла не издал никаких призывов браться за оружие. Более того, многие муллы на улицах просто умоляли горожан понять, что время вооруженной революции не настало.
Автомобили с громкоговорителями, посланные, по некоторым данным, самим Хомейни, кружили по району около авиабазы, передавая настойчивые просьбы к демонстрантам — разойтись по домам, но слова из динамиков заглушались звуками боя и сиренами санитарных машин.
Разойтись по гарнизонам призывал гвардейцев и хомафаров аятолла Талегани. Призывы решать конфликт мирным путем поступили из Кума от аятоллы Шариатмадари.
Но делавшая революцию молодежь отказывалась повиноваться богословам, и шиитским лидерам пришлось задуматься над тем, как обернуть выходившие из-под контроля события себе на пользу и не потерять репутацию борцов против шахской деспотии.
Находясь на улице среди восставшего народа или сидя у радиоприемника, журналистам, конечно, невозможно было узнать о закулисной возне политиков. Лихорадочная деятельность американцев, Бахтияра, генералов и ближайшего окружения Хомейни стала проясняться только много времени спустя, когда в печать просочились свидетельства очевидцев или участников тайных совещаний и встреч.
Бахтияр поспешил созвать в своей канцелярии Совет национальной безопасности. На этом заседании, где большинство участников составляли военачальники, премьер-министр заявил, что вооруженные силы стоят перед выбором: либо защищать монархию и сражаться, либо капитулировать и согласиться на провозглашение республиканского строя, чтобы избежать колоссального кровопролития.
Это предложение буквально взбесило генерала Абдольали Бадреи — командующего сухопутными войсками и бывшего командующего шахской гвардией. По неподтвержденным сведениям, перед бегством из Ирана шах оставил Бадреи подписанный заранее указ, который назначал генерала главой правительства. Указ должен был вступить в силу в том случае, если военный путч окажется неизбежным ради сохранения монархии. После слов Бахтияра генерал воскликнул:
— Я не предам шаха!
— Какого шаха? — ответил Бахтияр. — Шаха, который развалил эту страну? Кто стал величайшим негодяем и подлецом в мире?
Бадреи схватился за пистолет, но вмешавшийся в перебранку Гаребаги помог разоружить коллегу и выдворить его из комнаты.
После этого Бахтияр, который, видимо, верил, что армия повинуется его приказам, отдал распоряжение собрать всех военнослужащих в казармы и не вмешиваться в уличные беспорядки. Генералы, посовещавшись, объявили, что смогут выполнить это указание только через 24 часа. Бахтияр согласился и немедленно позвонил Базаргану и сказал, что готов уйти в отставку, но требует лишь полной публикации своего заявления об этом.
Однако события, а точнее — бросившиеся на штурм воинских гарнизонов отряды моджахедов и федаинов — сорвали договоренность политиков об упорядоченном и плавном переходе власти.
Последним оплотом Бахтияра на его посту оставались офицеры, которые видели в нем единственную, хотя и чрезвычайно слабую возможность сохранить монархию и монархические вооруженные силы. Когда же Бахтияр в присутствии генералов склонился к идее республики, они отвернулись от последнего шахского премьера и примкнули к Гаребаги, который давно вел переговоры с шиитской верхушкой. Республика Хомейни показалась армейскому командованию гораздо реальнее, чем правительство Бахтияра, заслужившее в эти дни в Тегеране меткое определение: «Нечто чуть большее, чем телефонный аппарат».
Журнал «Омиде Иран» без указания на источники информации впоследствии напишет, что за несколько дней до восстания Гаребаги договорился с представителями Хомейни о сдаче вооруженных сил. Противники той договоренности генералы Бадреи и Биглари были убиты при загадочных обстоятельствах в разгар восстания: один в собственном кабинете, а второй якобы личным шофером.
Призывы мулл к сдержанности и мирным путям решения проблем косвенно подтверждают наличие такой договоренности. Гаребаги от имени будущего правительства обещал другим генералам личную неприкосновенность в случае добровольной сдачи, но, как оказалось потом, спокойно сложившие оружие и не пожелавшие скрыться военачальники во главе с Рахими были, несмотря на гарантии, расстреляны. Сам Гаребаги исчез после восстания со сцены, однако, по свидетельству анонимных источников, стал на время кем-то вроде военного советника при хомейнистах — разумеется, инкогнито.
Днем Бахтияр выступил в сенате. Обвинив все иранские газеты во лжи, он заявил, что пресса использует предоставленную ей свободу для клеветы и подстрекательства. По его словам, ни одного военнослужащего не было отдано в последние дни под трибунал за участие в демонстрациях, как утверждали журналисты. (В штаб-квартире Хомейни сегодня я видел плакат: «Вчера за участие в демонстрациях расстреляли 245 авиатехников»).
Бахтияр сказал, что «чуждые элементы, оппортунисты и конъюнктурщики мешают проводить революцию в рамках законности и конституции», и продолжил: «Определенные силы пытаются осуществлять революцию внутри революции, чтобы поставить у власти нового диктатора… Хомейни, — добавил он, — потерял контроль над положением, но я буду любой ценой сопротивляться восстанию».
С какими силами премьер намерен сопротивляться воле народа, непонятно. Все свидетельства говорят о распаде армии. С одной стороны, широко распространилось дезертирство. На территории одного из столичных гарнизонов к вечеру осталось всего семь солдат. Большая группа военнослужащих опубликовала в газетах заявление солидарности с народом. Укрывавшиеся в воинских частях американцы стали бояться и иранских военных, предпочитая прятаться в городе. Часть из оставшихся в Иране семи тысяч американцев пришлось эвакуировать с базы Доушан-Тепе на вертолетах.
С другой стороны, некоторые из проамерикански настроенных иранских военных завершают переброску за границу самого ценного и секретного вооружения из накопленного шахом в стране арсенала. В Саудовскую Аравию перелетели истребители «томкэт» с ракетами «финикс». На транспортных «геркулесах» вывезена аппаратура со станций электронного шпионажа. Вся эта операция, по данным Figaro, завершилась к 9 февраля.
