Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел
Наконец, Вельяминов-старший высказался и замолчал. Наверное, набирался сил для дальнейшей отповеди.
— Батюшка, — начал я тихо и как можно почтительнее. С почтительностью, правда, вышло не очень, ну ничего, переживет, — Позвольте кое-что уточнить. А то, знаете, у меня в голове одно с другим не вяжется.
— Что ты там лопочешь? — процедил граф.
— Да вот что. В Петербурге я пробыл полгода. Ну, потратился там… сильно. Допустим. — Старался говорить спокойно, хотя идиотская манера графа орать и обвинять сильно раздражала, — Однако вы упомянули имение. А его уж простите, надо постараться проср…ммм…потерять за шесть месяцев. Тут не хватит никаких карт и никаких актрис. Вырисовываются суммы другого порядка, батюшка. И вот что мне кажется… Разорение началось точно до того, как вы меня отправили в столицу.
В кабинете стало очень тихо. Я понял, что попал в самое яблочко.
Лицо графа окаменело. Потом пошло не красными уже, а каким-то лиловыми пятнами. Жила на виске вздулась, пальцы со всей силы сжали край столешницы. Он медленно поднялся во весь свой немалый рост.
— Ты… — выдохнул Петр Николаевич. — Ты меня учить вздумал? Щенок! Ты!..
А затем беседа резко перестала иметь признаки хоть какой-то адекватности. Граф схвати со стола чернильницу и натуральным образом швырнул ее прямо в меня. Ровненько в голову.
И вот тут, каюсь, я сам немного психанул. Вернее не совсем так. Скорее сработали старые рефлексы, вбитые намертво.
В прошлом, особенно в начале карьеры, не раз приходилось сталкиваться с негативной реакцией кредиторов. Зачатую она приводила к появлению крепких парней, которые имели настойчивое желание объяснить мне, что банкротство предприятия не устраивает их хозяев. Естественно, во время подобных «диалогов» в ход не всегда шли аргументы и доводы. Чаще все заканчивалось банальным мордобоем в подворотне, где мне устраивали внезапную встречу.
Потом, конечно, со временем, когда масштабы моей деятельности стали больше, такие сюрпризы закончились, да и времена изменились, но опыт, как говорится не пропьешь. Реакцию тоже. А она, эта реакция, предельно простая. Если кто-то намеревается дать мне в морду, нужно отвечать незамедлительно. Иначе потом никакого разговора не выйдет. Слабака никто не рассматривает как оппонента, с которым можно торговаться.
Я молниеносно ушёл в сторону — чернильница со свистом пролетела мимо уха, грохнула о дверь и разбилась на части. Ее содержимое некрасивыми потеками поползло по створке. Уже в следующую секунду я вдруг оказался рядом с табуретом. Рука моя сама, на автомате, схватила его за ножку. Размахнулась, чтобы запустит в графа.
Все заняло буквально какое-то мгновение и было похоже на помутнение, ибо отчета своим действиям я не отдавал.
Просто в этот миг передо мной был не отец, о котором знаю полдня с чужих слов, а здоровый, разъярённый мужик, который только что метнул мне в башку тяжёлым предметом. С такими разговор простой, короткий и давно отработанный.
В итоге мизансцена получилась презабавная. За столом истуканом замер Петр Николаевич. Замер, потому что явно прибалдел от поведения сына. Граф никак не ожидал, что Аркашка посмеет замахиваться на родного отца да еще табуретом, что совсем не подобает дворянину. Ладно хотя бы канделябром каким, еще куда не шло. Но стулом, на его сиятельство…
Я тоже завис с этим чертовым табуретом наперевес. Сквозь пелену ярости пробился мозг. И вот он мне настойчиво намекал, мебель надо вернуть на место. Иначе выйдет совсем некрасиво. Проигрался, пробухался, приехал в имение и начал лупить родного папеньку табуретками.
Я очень медленно опустил стул на пол. Ножки неприлично громко стукнули о половицы.
Пётр Николаевич смотрел на меня так, будто увидел впервые. Не как на пропащего сына. А как на чужого человека, от которого не знаешь, чего ждать. До графа, кажется, только сейчас дошло, что этот табурет мгновение назад едва не прилетел ему в ответ. И что сын — тот самый ветреный балбес — повел себя, мягко говоря, совсем не привычным образом.
Я выпрямился. Внутри всё бурлило и кипело от злости.
— Ещё раз что-нибудь в меня кинете, — проговорил тихо, — не обижайтесь. Я, знаете ли, после Петербурга немного изменился. Уворачиваться привык, а вот стоять смирно — не очень.
Граф молчал.
— И перестаньте орать как… — хотел сказать «как баба», но вовремя вспомнил, где нахожусь: — Как девица с опороченной честью. Право слово. Криком тут не поможешь.
Тишина стала совсем гробовая. Такая, что слышно было, как за окном, во дворе, Наум распекает Тимофея.
— С нашим разорением что-то нечисто, батюшка, — продолжил уже спокойнее. — Не сходятся у меня концы с концами. И я, с вашего позволения, в этом разберусь. Как следует. А пока…
Коротко, но вполне уважительно поклонился. Получилось, надо сказать, на удивление ладно. Тело кланялось само, без моего участия, — видимо, у прежнего хозяина это был единственный доведённый до автоматизма навык. Кланяться и проигрывать в карты. Два столпа, на которых держалась личность Аркадия Петровича Вельяминова
— Намереваюсь пойти помыться, — сообщил я прибалдевшему графу, заканчивая нашу прекрасную беседу, — Дорога, знаете, выдалась длинная. С отцовско-сыновней любовью у нас с вами нынче как-то не задалось, думаю разумнее отложить разговор на завтра.
Развернулся и пошёл к двери. Между лопаток аж припекало от пристального взгляда Вельяминова-старшего. Так и ждал, не прилетит ли вслед ещё что-нибудь. Не прилетело. Граф стоял и молчал. Молчание это было не гневное, а ошарашенное.
У самой двери задержался, обернулся.
— И вот ещё что. Если и правда хотите удержать имение, — приготовьте все бумаги. Всё, что есть. Долговые расписки, закладные, векселя — всё, что вы там понаписали и понаподписывали, героически спасая нерадивого сына. Мне нужно будет на это взглянуть.
После этого открыл дверь, собираясь покинуть кабинет.
За дверью обнаружилась Агафья, причём в максимально неприличной для пожилой женщины позе. Она стояла, оттопырив зад и согнувшись в три погибели. Прижималась ухом к створке. Видимо, подслушивала.
Стоило мне появиться на пороге, бабуля, как горная козочка, одним прыжком метнулась в сторону.
Я прикрыл дверь, сделал несколько шагов по коридору. Агафья тут же повисла на моем рукаве. С абсолютно невозмутимым лицом, будто не она сейчас активно грела уши возле кабинета.
— Аркашенька! Ну что? Поговорили? Как всё прошло?
— Душевно. По-родственному, — буркнул я.
— Да ты не таись! Рассказывай. Всё Пётр Николаевич тебе поведал? — Агафья заглядывала мне в лицо снизу вверх и настойчиво тянула за рукав подальше от кабинета. — Главное-то ужо знаешь?
— Знаю. Имение вот-вот потеряем.
Агафья моргнула. Растерянно как-то.
— Имение… ну да, ну да, — забормотала она, комкая передник. — Беда, беда. А… — Старуха замялась, пожевала губами, будто сомневалась, говорить ли вслух. — А окромя имения? Не сказывал больше ничего?
— А должен был?
— Да нет… — Бабка суетливо отвела глаза. — Куда уж там… нет, наверное.
Старуха что-то знала. Что-то помимо разорения. О чём батюшка сказать мне то ли не успел, то ли передумал — мы с ним перешли к обмену любезностями раньше, чем добрались до сути.
Хотя… что может быть хуже перспективы пойти по миру? Наверное, только если меня наследства лишили. Однако, судя по тому, что граф говорил, лишать-то уже особо нечего.
Чёрт с ним, потом разберусь.
— Аркашенька, а ты чего… — Старуха ещё немного подтолкнула меня вперёд, оглянулась на закрытую дверь кабинета. — А ты чего, с его сиятельством спорить удумал? И грохот у вас там стоял. Крики.
— Уронили кое-что. Нечаянно, — хмуро ответил я. — А кричали от радости. Долго не виделись.
Агафья снова заглянула мне в глаза, но только на этот раз не вопросительно, а скорее с тревогой.
Да твою ж мать. Похоже, палюсь со страшной силой. Сначала чуть с новообретённым папенькой конфуз не вышел, теперь нянька заметила, что её любимый Аркашенька ведёт себя странно. Такими темпами долго не продержусь.
