Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
Про малый верп и заплыв Сукина в ледяном море, а особенно — про то, чем занимались четырнадцать человек накануне на гряде над бухтой, я не сказал ему ни слова.
«Клео» лежала на камне боком, задрав нос. Палубу заливало, от борта к скалам тянулась срубленная мачта, а выше, под соснами, вился лёгкий дымок от костров, и белели шатры из парусины. Если подумать, ситуация складывалась неоднозначная.
Пятьдесят пять человек, все дисциплинированы и вооружены, причём сейчас укрываются за камнями, а командование у них, судя по тому, что я вижу, толковое и решительное. Одолеть их, если выйдет стычка, вполне возможно, даже с учётом того, что у меня под командой всего три десятка, зато у нас имеются пушки.
Впрочем, это всё пустое, артиллерию сюда неделю придётся тащить, за это время они и сами пушки со шлюпа снимут. Да и потери мне оправдать будет нечем, ни свои, ни чужие. И полсотни британских трупов на берегу мне не нужны, ведь по весне их придут искать. И нам совсем не нужно, чтобы люди Фрейзера нашли тут следы не кораблекрушения, а бойни.
К тому же среди них плотники, канатчики, кузнец, пушкари и полсотни пар рук, которые зимой в Ново-Архангельске стоят дороже золота. Так что живыми британские моряки стоили намного дороже.
Поэтому я снял шапку и пошёл к лагерю первым, безоружный, показывая, что в руках ничего нет. Навстречу вышел офицер — лет тридцати, высокий, в мокром мундире, с обмёрзшими до сосулек полами. Держался он превосходно, но было видно, что человек вымотан до предела и со вчерашнего дня ни на миг не сомкнул глаз.
— Спокойно, мы вас спасём! — громко произнёс я по-английски. — Я — граф Толстой!
Мой английский остался от прошлой жизни, вместе с манерой считать чужие расходы. Морские слова и обороты я знал плохо, зато торговые — превосходно, а разговор нам предстоял именно торговый.
Офицер моргнул. Русского графа, говорящего на его языке, он ждал в последнюю очередь.
— С корабля мои люди спаслись сами, сэр.
Я оглядел заснеженные скалы, дымящие мокрые костры и людей под парусиной.
— С корабля — да. От зимы ещё нет.
Он подумал секунды три.
— Старший лейтенант Джеймс Филлипс, Королевский флот, шлюп Его Величества «Клео». Пятьдесят пять человек, двое погибли при эвакуации. Семеро обморожены и один в горячке.
— Граф Толстой! — повторил я и представил остальных: — Александр Андреевич Баранов, правитель Русской Америки. Лейтенант Сукин, флота Его Императорского Величества.
Филлипс отдал честь Баранову и Сукину — по всей форме, будто на палубе.
— Что у вас случилось, сэр? — спросил Сукин.
— Внезапно сорвало кормовой якорь. Главный не удержал бортовой нагрузки и пополз. Запасной мы отдать не успели.
— Дурная бухта, — сказал Сукин ровно. — Грунт жидкий, укрытие обманное. При таком ветре и на добром грунте якорь пойдёт.
Больше он ничего не добавил. Хороший был бы из него игрок, если бы не принципы.
— Александр Андреевич, — сказал я по-русски, — командуйте бульон и шкуры. Условий пока никаких.
Условия предъявляют сытым, голодным и замёрзшим наливают.
Через четверть часа лагерь перестал быть военным. В котлы с кипятком добавили пеммикана, получившийся бульон разливали в британские кружки и захваченные нами русские берестянки, обмёрзшие сапоги резали ножами — стянуть их с ног было невозможно.
Водочные компрессы они восприняли с трудом.
— Сэр, — сказал мне рыжий унтер-офицер, глядя, как Мезенцев щедро поливает из штофа чью-то багровую пятку, — это же добрый спирт. Мы бы его… иначе употребили.
— Ноги вам ещё пригодятся. Ром — позже. — Я пожал плечами. — Считайте, что у русских так принято принимать водку. Не через рот.
Сукин, стоявший рядом, отвернулся к костру и промолчал. Гордый человек. Хорошо ему теперь стоять и слушать.
Баранов отвёл меня за нарты, когда счёт голов был окончен.
— Пятьдесят пять человек, Фёдор Иванович. Пятьдесят пять!
— Я считать умею, Александр Андреевич. Да и командир их так же доложил
— А кормить их чем? — Он говорил вполголоса, и лучше бы уж кричал. — Хлеб — есть, спасибо вам. Его я по амбарам запер и до «Невы» расписал по фунтам. А мясо? Жир? Мы пеммикан на ваш поход уложили, у нас на артель по зверю в неделю выходит! Дрова кто рубить станет? Жильё им где взять? У меня свои по землянкам живут!
— Значит, рубить дрова и ставить жильё будут они.
— Да они на другой день ружья похватают и по берегу разбегутся! А колоши тут же и объявятся, — Баранов ткнул рукой в сторону пролива. — У англичан ружья, а Котлеану ружья больше хлеба нужны. Они друг друга сыщут быстрее, чем мы их пересчитаем.
Вот за это я его и уважал. Пока я считал руки, он считал угрозы — и сосчитал ту, до которой я дошёл бы только к вечеру.
— И хлеб чей? — добавил он с тоской. — Ваш же, купленный. Компания вам четырнадцать тысяч должна, а хлебом тем англичан кормить.
— Александр Андреевич. Они не пятьдесят пять ртов. Они сто десять рук. Надо только объяснить им разницу.
Ружьями я занялся до темноты.
— Огнестрельное оружие сдать. Всё! Ружья, мушкетоны, пистолеты, порох, патроны, — сказал я Филлипсу. — Офицерские шпаги остаются при владельцах.
Он выпрямился.
— Сэр, мы не сдавались. Мой экипаж не пленён. Оружие принадлежит Королевскому флоту, и я отвечаю за него головой.
— Никто не берёт вас в плен и не требует капитуляции. Речь про другое. — Я показал на пролив. — За той водой сидит вождь Котлеан, у которого к нам счёт за сожжённую крепость. А три года назад его люди вырезали здесь сто человек. Ружьё для него дороже и милее, чем жена. Пятьдесят стволов на берегу — это приманка, лейтенант, и придут они не за вами, а за вашим железом. Вас перережут ночью, а обвинят потом нас.
— Мои часовые…
— Ваши часовые давно не спали, к тому же уже сейчас у вас много обморожены, а будет ещё больше, если останетесь в лагере на берегу. Мои люди — тоже не боги. — Я выдержал паузу. — Опись составим общую, за двумя подписями. При отправке экипажа сочтёмся.
Филлипс молчал долго. За это время он, полагаю, перебрал всё то же, что и я: что берег чужой, что жратвы у него на три дня, что у плотника горячка, а до весны четыре месяца.
— Опись — с моим унтер-офицером при каждом ящике.
— Договорились.
Ящики считали при факелах. Сорок девять ружей морской службы, короткие, крепкие, все под один калибр. Пистолеты. Три малых бочонка сухого пороха и патронные ящики. Я стоял и смотрел, как это добро выносят из-под парусины, и Поплавский внутри тихо подсчитывал маржу.
В крепости стояли ружья трёх разных выделок, с калибрами вразнобой, и Архипыч отливал к ним пули в четыре формы, поминая всех святых. Теперь же у нас появилась полусотня одинаковых стволов с единой литейной формой на все. Английская щедрость иногда обходится Англии дороже, чем ей кажется.
Ночью перевозили слабых и обмороженных, а на другое утро мы сели говорить. Собрались в конторе Баранова вшестером: я, Баранов, Сукин, Филлипс со своим штурманом и писарь. Переводил я сам, а морские слова уточнял у Сукина.
Филлипс начал ровно с того, с чего начал бы всякий:
— Мои люди — моряки Его Величества. Не пленные и не наёмные работники. Британская корона возместит короне российской все расходы по нашему содержанию, и я готов подписать любые счета.
— Бумажными обещаниями каши не сваришь, — ответил Баранов без длинных размышлений. — Мне не корона нужна, не расписка и даже не звонкая монета, которой у вас всё равно не хватит, мне мясо нужно.
— Вы — не пленники, — подтвердил я. — И никто вас работать не заставит.
Я подождал, пока он кивнёт и продолжил:
— И никто не обязан кормить вас даром.
Дальше я изложил два варианта.
Работающие получают горячее дважды в день: кашу, мясо, рыбу, жир, хлеб, соль вволю. Жильё — барак с отоплением, который они же и поставят. Лечение. Баню. Воскресенье свободное, и по восемнадцать человек с офицером ходят в поселение — торговать, мыться, молиться и пить положенную чарку. Труд запишем в зачёт содержания и спасательных расходов, наличных не платят никому.
