Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин
Седьмую графу — чем здесь меряют работу — я записал сам, не спрашивая: за полтора часа он одиннадцать раз назвал число отправленных поездов и ни разу число пудов.
— Александр Ильич, а пуды у вас есть?
— Пуды в накладных. Как же им не быть.
— А свод по пудам за месяц?
Он посмотрел на меня внимательно.
— Свод есть. Он в отчёт не идёт, оттого его никто ни разу и не спрашивал. Вам сводить с чем?
— С пробегом.
Сводили втроём до полуночи. На середине работы он перестал быть распорядительным: сам, без просьбы, достал из шкапа прошлогодние отчёты, разложил и сел рядом.
Пробег паровозов за ноябрь вырос против прошлогоднего на пятнадцатую часть. Перевезено пудов — меньше на восьмую.
— Стало быть, работаем больше, а везём меньше, — сказал Тарабрин.
Мохначёв поднялся, отошёл к окну и стоял к нам спиной, покуда я не спросил, куда девается разница.
— В манёвры. И на воду. — Он говорил в стекло. — У меня водокачка на втором пути третий месяц без дров; гоняю паровозы за водой на разъезд, семь вёрст туда, семь обратно. Это ведь тоже пробег. Мне его в отчёт пишут как работу.
Он вернулся к столу и стал считать сам, и считал быстрее нас обоих.
К двум часам ночи вышло: каждая четвёртая верста паровоза на этом узле — маневровая или водяная. В прошлом ноябре была каждая седьмая.
— Я это знал, — сказал Мохначёв, глядя на собственный столбик. — Я не знал, что это столько.
Я подчеркнул в тетради дважды: мера дороги — не версты паровоза, а обернувшийся вагон.
Под утро он сварил нам чаю сам, на своей печурке, и, наливая, сказал вещь, которую я записал не в тетрадь, а на память.
— Я в четырнадцатом году отправлял отсюда мобилизованных. Двадцать восемь эшелонов в одиннадцать суток, ни одной задержки. Меня тогда представили. — Он поставил чайник. — А нынче у меня в отчёте выходит, что я работаю лучше, чем в четырнадцатом. Мне даже совестно бывает читать.
Утром он проводил нас до вагона, и уже с подножки я услышал за спиной:
— Вы напишите, что я хорошо служу. Мне это не для наград. Мне бы дров на водокачку.
Я обещал написать. Написал я это в справку той же ночью, отдельной строкой, и оно там сохранилось до конца — единственное место во всей моей бумаге, где просилось не для казны, а для человека.
На втором узле ведомость сходилась вся, и это было единственное её свойство.
Начальник — пожилой, с бакенбардами, обстоятельный — отвечал без запинки: гружёного на путях девятнадцать вагонов, старейшая бирка трёхдневная, наряд и подача сходятся, недобор людей в восьмую часть.
Тарабрин ушёл списывать номера и вернулся через два часа, белый от снега.
— Девятнадцать в ведомости, а на путях шестьдесят три. Сорок четыре за водокачкой, на веточке. Ведомость не лжёт: те сорок четыре не станционные, они на заводском подъездном пути.
Пошли смотреть. Идти было версты полторы, сперва по расчищенному, потом по колено; за поворотом вагоны открылись сразу все, двумя нитками, и издали походили на длинный сарай.
Сугробы на крышах были в ладонь. Я разгрёб на ближнем и нашёл бирку: двадцать третье октября. Сорок дней.
По бумаге эти вагоны работали: груз сдан заводу, завод расписался, дорога отчиталась. Больше того — дорога брала с завода пеню за простой сверх срока выгрузки, и начальник показал мне ведомость пени, и цифра там стояла изрядная.
— И платят?
— Платят. Восьмой месяц платят.
Вот это и стоило записать: пеня начислялась, вносилась исправно и не двигала дела вовсе. Заводу выходило дешевле платить за простой, чем строить склад, — и с точки зрения всякого, кто смотрел в свою бумагу, всё было в порядке.
Покуда Тарабрин обходил вагоны, к нам пришли с завода.
Пришёл агент — молодой, в хорошем пальто, с той быстрой вежливостью, которая означает, что человек намерен не пустить.
— Путь заводской, ваше высокоблагородие. Частная собственность. Осмотр посторонними лицами по нашему уставу не допускается.
— Осмотр производится по предписанию от Особого совещания.
— Предписание касается путевого хозяйства дорог. — Он сказал это готовым, без запинки. — Наш путь к дорогам не относится.
Тут он был отчасти прав, и в другое время я бы отступил и написал запрос. Я посмотрел на две нитки вагонов под снегом, вспомнил хвост у булочной на Пантелеймоновской и отступать не стал.
— Хорошо. Тогда я осмотрю не путь, а вагоны. Вагоны казённого парка: за них дорога отвечает перед казной и берёт с вас пеню. Их я имею право считать хоть на луне.
Агент подумал. Он был не глуп и понял, что спор о вагонах проиграет, а спор о пути выиграет и потеряет на этом больше.
— Считайте. Только запишите, что завод содействовал.
— Запишу, что завод не препятствовал. Содействие — это когда помогают выгрузить.
Он ушёл, и через полчаса на ветке появились двое заводских сторожей, которые ничему не мешали, а просто ходили следом.
Тарабрин обошёл все сорок четыре и списал накладные. В шестнадцати была мука.
— Мука, ваше высокоблагородие. С двадцать третьего октября.
В городе, из которого мы выехали пятый день, за этой мукой стояли с четырёх утра.
Я сел писать телеграмму губернскому уполномоченному по продовольствию — не рапорт в комиссию, а телеграмму, прямо, через голову тех, кому по бумаге полагалось меня направлять.
Тарабрин стоял рядом и молчал так, что я поднял голову.
— Говори.
— За такую телеграмму вас в комиссии спросят, отчего мимо них.
— Спросят.
— И спросят не в тот день, когда мука доедет, — сказал он. — А в тот, когда вы вернётесь и вам будет нужно, чтоб они вас слушали.
Он был прав. Через комиссию — недели три; я эти три недели прошлым месяцем сосчитал по столам, до часа. Прямо — двое суток и одна нажитая неприязнь.
— Пиши набело. За моей подписью, с номерами всех шестнадцати вагонов.
Телеграмму сдали на станции. Стоила она четыре рубля с копейками из моих собственных: казённых бланков на такое у меня не было.
Карцев уезжал в тот же вечер, обратным. На платформе он вынул из кармана сложенный вчетверо лист и подал — чего я от него никак не ждал.
— Тут фамилии. На тех узлах, куда вы поедете дальше. Кто из них что решает и к кому ходят просить.
— Виктор Карпович, откуда?
— Сорок лет на дорогах. — Он подождал, покуда я разверну и сложу. — Я вам не первому даю. Давал в четырнадцатом комиссии, что проверяла подвоз; давал в прошлом году господину из министерства. Обе бумаги пропали. А фамилии живые: бумага пропадёт, они останутся при людях.
Он влез в вагон, и я запомнил его последним взглядом: старик у окна, руки на костыле, шапка на коленях.
Третий узел был меньше первых двух, и человек, который решал там, чья литера свежее, назывался конторщиком распорядительного отдела.
Звали его Ильин. Стол его стоял в углу за печкой. По должности он не решал ничего; на деле через этот стол проходило всё, что двигалось на узле, и знали об этом все, кроме бумаг.
Я попросил показать вчерашние записки. Подал.
Пять записок за сутки. Мукомольное товарищество — вне очереди, ссылка на телеграмму из губернии. Уполномоченный по заготовкам — вне очереди, по предписанию. Снарядный груз — литера. Дрова для самой дороги — вне очереди, иначе станет всё. Санитарный — вне очереди, тут и объяснять нечего.
Пять из пяти шли вне очереди. Стало быть, очереди на этом узле не существовало вовсе.
— По какому же правилу вы даёте?
— По совести.
Он сказал это без вызова и без стыда.
— Вы напишите, ваше высокоблагородие, что по совести. И припишите, что правила мне не дали. Третий год прошу. Мне бы бумагу с очередностью — я бы по ней раздавал и спал.
— А теперь не спите?
Он поглядел на меня, соображая, стоит ли отвечать проверяющему на такой вопрос, и решил, что не стоит.
При мне к нему пришли дважды.
