Прапорщик 1914: Перед прорывом (СИ) - Градов Константин
— Тогда мы будем знать, что он положил их за полминуты, и вторая партия войдёт вторым проходом, покуда он перезаряжает.
Я сказал это ровно и вслух, при всех, и не стал смягчать, потому что смягчать тут было нечего: люди, которых я собирался послать первыми, шли не в обход и не в обман, а под пулю — для того, чтобы пулю на себя вызвать.
Такое надо говорить прямо. Иначе после не отмоешься ни перед ними, ни перед собой.
Отбирать этих четверых я не стал сам.
Я сказал, что нужно четверо, и сказал зачем, и что дело это на минуту и что уйти можно только ползком и только по воде. И через полчаса Ковтун привёл мне четверых, и среди них был Наливайко.
— Ты-то куда, — сказал я. — Тебе на той неделе домой писать.
— Так я и напишу, ваше благородие, — ответил он. — Мне ползком-то оно привычней, чем бегом.
Перед выходом я обошёл оба прохода в последний раз, уже в темноте.
Первый — тот, что немец обозначил машиной, — лежал открыто, как приманка, и я постоял над ним ровно столько, сколько нужно, чтобы запомнить каждый шаг.
Второй, за бугром, был хорош. Узкий, кривой, с двумя матами и одним завалом, который придётся обходить ползком.
По нему пойдут восемьдесят человек.
Восемьдесят человек по одному, в темноте, через дыру в проволоке шириной в два аршина, — это тридцать пять минут, если всё пойдёт как надо, и час, если не всё.
Тридцать пять минут — это ровно то, чего у нас не будет.
Сотников в девятом часу привёл ко мне своих.
Пришли они безо всякого строя и так же встали — просто собрались в ходе, кто на дне, кто на ступени, и ждали.
Я прошёл вдоль и посмотрел каждому в лицо, как смотрел на своих в первую ночь на сборном пункте.
Половина из них брала этот выступ одиннадцать суток назад. Их я узнавал сразу: гранату они держали под рукой, а не в подсумке.
Одному, совсем молодому, я велел перемотать обмотку — она у него сползла, а ночью это стоит шума и падения.
Он перемотал и после этого стоял ровнее.
Времени было девять часов вечера.
Вода в ходах поднималась на вершок за пару часов, и завтра к этому же времени по низине нельзя будет пройти ни партии, ни подноске, ни раненым обратно.
Второго такого случая у меня не было.
Я это знал сам, и то же самое, слово в слово, сказал мне Сотников, когда я зашёл к нему перед выходом.
— Нынче или никогда, — сказал он. — Ежели нынче не выйдет, дальше будет вода, а после воды будет уже не выступ, а место, где стоял выступ.
Он сидел на ящике, держа на коленях планшет, и планшет был раскрыт на той же самой карте, по которой Загряжский показывал мне линию, которую надо выровнять.
— Вы за меня не бойтесь, — прибавил он. — Я своих поведу сам.
— Не поведёте. Вы останетесь на выступе.
Сотников поднял голову.
— Господин капитан…
— Господин подполковник, у меня в ходе будет восемьдесят человек и три старших. Если немец, покуда мы там, ударит по выступу — а он ударит, — держать его будет некому, кроме вас. И держать надо будет тем, что останется: вашими двумя сотнями, ротой без Ветлугина и тремя траверсами.
Он молча.
— А рота? — спросил он.
— Рота останется у вас целиком, кроме Ветлугина. Ветлугин мне нужен на подноске, потому что он один из ваших ходил моими проходами и знает, где там низина.
— Логично, — сказал он наконец. — И скверно.
— Скверно, — согласился я.
Больше мы об этом не говорили.
Глава 10
Темная вода
Четверых я проводил до горловины сам и дальше не пошёл.
Дальше начиналась низина, и по низине была протянута верёвка с узлами через десять шагов, и держаться за неё следовало левой рукой, чтобы правая осталась свободной. Первым в темноте нащупал верёвку Наливайко.
— Ваше благородие, — сказал он вполголоса, — вы бы шли. Мы тут сами.
Мне нечего было ему ответить такого, что стоило бы сказать вслух, и потому я сказал только то, что относилось к делу:
— Помните: покуда он вас видит, он не смотрит вправо. Он и должен вас видеть.
— Так мы ж понимаем, — сказал Наливайко. — Дело нехитрое.
Он поправил на плече лямку, подтянул подшитый дратвой сапог и полез в темноту, остальные полезли за ним, и верёвка коротко дёрнулась четыре раза.
По дороге назад я в последний раз проверил проход, и проверял его не глазами, а сапёрным унтером.
— Кол с тряпкой стоит?
— Стоит, ваше благородие. С нашей стороны видать, с ихней нет. Я его в глину вбил под наклоном, чтоб тень не давал.
— Ежели его собьют?
— Тогда третий кол слева от воронки. Он приметный, на нём проволока в три оборота.
Он сказал это так, будто отвечал на вопрос о погоде, и я подумал, что успел привыкнуть спрашивать его прежде, чем решать.
Артиллерийского наблюдателя я нашёл в нише у поворота. Он сидел на ящике, положив на колени планшет, и трубка лежала у него на плече, и вид у него был человека, который очень боится ошибиться и от этого делает всё вдвое медленнее.
— Подпоручик. Номера при вас?
— При мне, господин капитан. Три номера. Первый — бугор, второй — вторая линия против стыка, третий — ход за нишей.
— Второй — только по моей ракете. Не по звуку. Не по крику. По ракете.
— А ежели ракету не увижу?
— Тогда не стреляйте вовсе. Мне лучше остаться без ваших шести снарядов, чем получить их себе в спину.
Он записал это в книжку слово в слово — ровно то, что я сказал, а не то, что понял. Я стоял над ним и следил за карандашом.
Молчанова прислали с прежнего участка к вечеру, с двумя телефонистами и второй катушкой. В бумаге Шабанова стояло: «для устройства передовой связи на время действия». Номеров ему не дали — три номера оставались за молодым подпоручиком, — зато провод был его и спрос за провод тоже.
— Где пойдёте? — спросил я.
— С головными, господин капитан. Иначе провод придёт после донесения.
Потом я пошёл в ход и стал ждать.
Восемьдесят человек стояли в ходе по одному, лицом к горловине, и ход был залит водой по колено, и вода была холодная, и стоять в ней предстояло ещё не меньше четверти часа. Люди стояли молча. Кто-то один в середине хрустел сахаром, и на него зашикали, и он перестал.
Ветлугин со своими стоял отдельно, у ниши, и в двадцатый раз проверял, тем ли концом уложены маты.
Туров тем временем считал ракеты.
Германец пускал их с бугра всю ночь и пускал по порядку: две подряд, потом перерыв, потом одну, потом долгий перерыв. Туров засекал по часам с девяти и к одиннадцати вывел, что долгий перерыв держится от семи до девяти минут и что после одиночной ракеты он смотрит хуже.
— Это не наблюдатель ленится, — заключил он. — Это у него ракет мало. Неужели заканчиваются.
— Стало быть, идти после одиночной.
— После одиночной, — согласился Туров. — Только вы имейте в виду, господин капитан. Это не закон. Это привычка.
Германскую машину против первого прохода в темноте видно не было. Днём она стояла открыто, за мешками, и днём я запомнил это место так, как запоминают дом, в котором придётся жить.
Ночью она заговорила.
Она ударила коротко, потом длинно, потом опять коротко, и била она вниз, в низину, в то самое место, где лежала верёвка. Вслед за ней поднялась ракета, и стало видно проволоку, и мокрые колья, и белую воду в воронках, и над всем этим — редкий пар, который поднимался от земли, потому что земля была теплее воздуха.
— Пошли, — бросил я Турову.
И люди потекли вторым проходом.
Молчанов шёл с первым десятком. Катушка висела у него на ремне под левой рукой; провод он выпускал правой, не оборачиваясь, и двое телефонистов принимали его сзади.
Второй проход был за бугром, и бугор закрывал его от германского наблюдателя, но не закрывал от звука. Оттого и шли не бегом. Шли шагом, по одному, с разрывом в четыре шага, и первые двадцать прошли, покуда германская машина работала по низине, и следующие двадцать — покуда она молчала и перезаряжалась, и это молчание длилось не три минуты, а меньше: второй номер у него был хороший.
