Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
— Про медь не спрашивай! Совсем не спрашивай, понял? — она подумала ещё немного. — И про засаду не вспоминай. Ни ты, ни твои люди. Её не было!
— Как это не было?
— Так. Не было — и всё! Он так расскажет.
— Соврет, что ли?
Дарья дипломатично хмыкнула
— Акаитчо — это «Большие Ноги». Имя такое!
— Хромой, что ли?
— Нет. — Она сдвинула брови. — Большие ноги — далеко идти по снегу. Не проваливаться. Долго. Значит: выносливый. И первым видит опасность.
Так вот в чем дело! Он, оказывается, крутой воин и охотник. Выходит, для него просмотреть нападение медведя — позор и зашквар!
— Опасность он нынче увидел, только когда она его с горы спустила.
— Про это ему не говори, обида будет. У нас все имена переводятся. Товаром по реке занимается — Большой Бобёр. Медь — Седая Выдра, тётка Акаитчо, старшая в роду. С другой рекой торг — Хитрый Лис. Акаитчо — война!
— А главный кто?
— Когда война — Акаитчо. Когда товар — Бобёр. Когда медь — Выдра. — Дарья пожала плечами. — Когда спорят — никто.
Надо же! Нормальный такой совет директоров, разница только в том, что протоколов тут не ведут и ножами сами, если что, действуют, а не киллеров нанимают.
Поселение стояло в излучине, под прикрытием скального выступа: два десятка жилищ, крытых дёрном и наполовину зарытых в землю, дымы, вешала с сушёной рыбой, поленницы в человеческий рост, нарты и, как водится, злющие собаки,. Частокола не было, да он им и не требовался: подойти можно было только по реке, а реку просматривали с выступа на версту.
Я прикинул: боеспособных мужчин — под сорок, ружей на виду — с полдюжины, и те старые. Железных изделий мало, и те, что есть, чинены-перечинены, зато меди много: кольца, подвески, пластины на груди у старших, ножи в чехлах. Передо мной народ, богатый одним металлом и голодный до другого.
Такие расклады в моей прошлой жизни приносили целые состояния.
Нас увидели саженей за двести. Заорала какая-то скво, дети посыпались за спины взрослых, мужчины похватали копья и луки, кто-то вскинул ружьё.
— Стоим, — сказал я своим. — Стволы вниз. От нарт никому не расходиться.
Тут воины Акаитчо начали кричать вразнобой, объясняя ситуацию. Он остановил их, вышел вперёд, распахнул парку, показал ушибленный бок и рассечённую бровь, махнул рукой на медвежью шкуру, которую тащили четверо, и заговорил. Речь его была долгой, Дарья переводила через фразу.
— Он встретил чужих на реке. Пришёл медведь-шатун. Медведь сбил его со склона. Чужой вождь убил медведя тремя выстрелами и отдал шкуру. Теперь чужие — гости.
Про то, что четырнадцать человек с ночи сидели над тропой, действительно не прозвучало ни звука. Вот сукины дети!
— А как же они нас с горы-то… — начал за моей спиной Прокоп.
Мезенцев всем весом наступил ему на ногу, тот охнул и замолчал.
Из толпы вышла немолодая женщина в парке с медными нашивками. В седых, забранных в косы волосах блестела медь. Ступала она вроде бы не спеша, но все почтительно расступились
— Серая Выдра! — шепнула мне жена Баженова.
Та осмотрела ушиб племянника, повернула его к свету, потрогала повреждённую бровь. Пощупала медвежью шкуру, раздвинула мех, нашла дырки от попаданий пуль и картечи и внимательно их обследовала. Потом осмотрела и меня — так же обстоятельно, как шкуру. Что-то спросила.
— Спрашивает: правда ли, ты стрелял в медведя, а не в её племянника? — перевела Дарья. — Правда ли, никто из её людей не убит? Правда ли, ты отдал шкуру и ничего не просил?
Только закончив перевод, она ответила. Седая Выдра ещё помолчала, потом сказала несколько слов — громко, для всех. Копья опустились. Женщины вернули детей на снег.
— Приняла, — с видимым облегчением произнесла Дарья. — Теперь мы гости!
Баженов тут же подсунулся к моему плечу:
— Ваше сиятельство, покуда все собрались — самое время дело объявить.
— Нет.
— Отчего же?
— Оттого, что нас сейчас примут за людей, которые пришли за платой. — Я посмотрел на Акаитчо, на его тётку, на десяток мужчин, считавших наши тюки глазами, и повысил голос: — Сегодня радуемся, что этот Акаитчо не достался медведю. Дела подождут до завтра.
Акаитчо, когда ему перевели, остался доволен. А вот мужчины, не отрывавшие глаз от наших нарт, напротив помрачнели.
Нам отвели жильё с краю и площадку под нарты. Караул я поставил свой. Порох велел держать сухим, ружья в кучу не сваливать, торговые тюки и подарочные хранить порознь. Гостевой статус — вещь хорошая, но замок на складе и охрана — надёжнее!
Подарки я раздавал сам, по росписи, которую Дарья составила ещё на Ситке.
Акаитчо получил добрый русский нож с полосой хорошей стали, кусок красного сукна, малый бочонок рома к своему столу. Но ружья ему не досталось.
— Одно ружьё, — объяснил я Дарье, — превратит остальных в просителей. Про оружие будем договариваться позже, отдельно.
Седой Выдре достался котёл, не подарочная жестянка, а тяжёлый, лужёный, с ручкой на заклёпках, а также прочное полотно, набор игл, зеркальце и мешочек засахаренной ягоды.
Подарок она проверяла строже, чем Кусков — меха: Провела пальцем по кромке котла, проверяя завальцовку, попробовала иглу на ноготь, развернула ткань и посмотрела на просвет. Но замечаний не поступило.
Жене Акаитчо, Тихой Воде, достались ткань, бусы, иглы и малое зеркало. Старшей сестре, Красной Иве, — ткань другого цвета, гребень и иглы. А младшей, Белой Куропатке, — ленты, зеркальце, бусы и сладости. Вот эта радости не сдержала.
Непременно индивидуальное! Дарья на этом настояла ещё на Ситке, и, глядя, как три женщины сличают полученные подарки, я понял всю ценность этого совета.
Большому Бобру достался хороший нож простой работы, десяток кованых гвоздей, мера ткани и позволение первым осмотреть торговый товар. Хитрому Лису — нож иного вида, иглы, тесло и ткани ровно столько же, ни на вершок меньше или больше.
Привезённый нами товар разошёлся без моего активного участия. Воины сгрудились у ружей и топоров, женщины — у котлов, игл и ткани, а дети обоих полов, хоть и не покупали сами, липли к зеркалам и пуговицам.
В это время Большой Бобёр с Хитрым Лисом стояли поодаль и считали тюки. Интересно получается, в одном небольшом селении существуют четыре разных рынка, и торговать на каждом из них надо на свой манер.
Рома я велел открыть один малый бочонок, ещё один — оставить как подарок, остальные опечатать и приставить к ним Мезенцева. Кто-то из старших попросил открыть ещё.
— Скажи ему, что это питьё для дружбы, — ответил я через Дарью. — Выпьем всё нынче — завтра дружить будет нечем.
Смеялись долго. Бочонок так и не открыли. Пунш я сварил на общем костре: ром, горячая вода, сушёные корки лимона, немного сахару и толчёная сушёная ягода. Акаитчо, увидев, как я лью в ром воду, потемнел лицом. Дарья объяснила:
— Думает, ты жадничаешь. Портишь хорошее.
— Пусть сначала отведает!
Попробовал. Потом допил кружку до дна и протянул её снова. Дико-графский пунш, пусть и в особом, горячем виде, добрался-таки до верховьев Медной. В этих местах желающих пить со льдом не сыщется.
Затем по приколу мы сварили в котле мамалыгу. Местные сперва не поняли, что это за хрень такая: вроде бы слишком густо для похлёбки, ни на что не похоже, но пахнет неплохо. А когда попробовали, начался ажиотаж.
Первыми полезли дети, за ними — молодые воины. Акаитчо потребовал добавки дважды, Седая Выдра съела немного, потом подошла к котлу и спросила через Дарью, сколько муки на него ушло. Выслушав ответ, посмотрела на меня с уважением. Большой Бобёр спросил только, долго ли хранится такая мука, и насколько дольше не портится зерно.
Пир вышел славный, хозяева выставили мясо, жир, сушёную рыбу, ягоду и коренья, мы добавили мамалыгу, пунш, сухари и сладости. Народу в барабору набилось столько, что дым не успевал уходить в отверстие под крышей, и жир шипел на углях всю ночь.
Историю с медведем Акаитчо рассказывал раза четыре. С каждым разом медведь становился крупнее, склон круче, а мой выстрел дальше. К четвёртому пересказу я бил зверя саженей с сорока, в глаз, на бегу. Но вмешиваться и поправлять я и не подумал, он на мою репутацию работает.
