Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр
В воздух полетели фуражки. На лицах расцвели улыбки — даже у матросов, возвращавшихся из боя.
Перепуганные обер-офицеры не знали, что делать — то ли отдать честь, то ли сперва навести порядок.
— Занимайтесь делом, господа. Не буду вам мешать. Моряки! Герои! Благодарю за верную службу! Солдаты, не посрамите чести русского оружия!
— У–рааа!
Да, все-таки неиссякаемый дух живет в простом русском человеке. Не передать словами, какую гордость я сейчас испытывал, глядя на воодушевленные лица. У России оказались худые ноги (транспорт) и руки (вооружение), с головой настоящая беда, но тело — могучее народное тело — в который раз встало грудью на защиту страны.
Казалось бы, какое дело простому мужику из какого-нибудь Саранска или Вятки до севастопольской базы? Так ведь нет — не отдадим Севастополь, и точка! Прямо здесь и прямо сейчас закладывались скрепы для будущих поколений, рождались примеры для подражания и герои, имена которых будут помнить века.
К горлу подкатил комок.
— Куда нам дальше?
До грязного двора и халупы Меншикова оказалось рукой подать. Он жил в домишке с видом на Корабельную сторону. Мог смотреть из первого ряда за трагической пьесой на другом берегу. Вот он и смотрел — смотрел и ничего не делал, заразившись неизлечимой неуверенностью, как подхватывают сифилис в портовом борделе.
Дверь была закрыта на замок. Для вида. Он болтался на одной дужке.
— Открывай сова, медведь пришел! — грозно позвал я.
Приотворилась щелка. Кто-то громко охнул. В доме забегали.
Продержав меня на пороге несколько минут, появился Меншиков. Весь какой-то съежившийся, облезлый, утративший холеный представительный вид, в засаленном сюртуке и бумажкой в руках.
— Государь! — еле выговорил он дребезжащим голосом, пряча за подчеркнутой старческой немощью свою растерянность.
— Так и будем на пороге стоять?
Адмирал, пятясь спиной, пропустил меня в небольшую, словно кухня в «хрущевке», комнату. У стены походная кровать с круглым валиком вместо подушки. У окна стол, заваленный бумагами, с двумя оплавленными свечами.
Подчеркнутый аскетизм светлейшего князя меня не впечатлил.
— Что читаешь, Александр Сергеевич? — спросил его, не зная с чего начать.
— Письма пленных, — потупился командующий.
— Почему в таком виде встречаешь?
— Болею.
— Врешь ты все, в глаза мне врешь! Неси аксельбант.
Меншиков дернулся, задрожал, на глаза накатились слезы.
— За что немилость, Ваше Величество? — захлюпал носом.
— За все хорошее! Не желаю иметь тебя в своих генерал-адъютантах.
— Верой и правдой… столько лет… мне его Александр Благословенный вручил, — блажил как юродивый этот недостойный своего прадеда князюшка.
— А я лишу. Право такое есть у меня. Будешь спорить?
Адмирал согнулся еще больше, словно собрался упасть на колени. Пальцы разжались. Зажатый в них лист бумаги спланировал на пол. Руки взметнулись к лицу, плечи затряслись в рыданиях.
По своему положению, знатности, богатству мало кто мог сравниться со светлейшим князем Меншиковым. Его не любили, ругали за злоречивость, а он утверждал, что ни в ком не нуждается, кроме императора. И вот его опора ускользнула из-под ног, как те льдины на Днепре из-под копыт лошадей.
— Победа! Победа! — донесся со двора взволнованно-истеричный крик.
— Победа? — недоверчиво переспросил адмирал, оживая на глазах.
Глава 9
— Победа⁈ — повторил Меншиков, дав петуха. — Евпатория! Точно! Хрулев! Ай какая умница! Государь, позвольте мне переодеться.
Я одарил его насмешливым взглядом.
— Что ж, ступай.
Светлейший исчез в задней комнате. Принялся рыкать на денщика, чтобы подал мундир и золотую шпагу.
На глаза попался оброненный Меншиковым листок. Я наклонился и поднял. Пробежал глазами текст.
«В течение многолетней моей службы поставил себе правилом исполнять всегда долг и обязанности мои с тем усердием и рвением, чтобы начальство мое вполне было бы довольно мною. На нынешней кампании расстроил здоровье свое до той степени, что в летах моих нельзя ожидать совершенно его восстановления. Поелику всему на свете есть предел, так и мне нельзя помыслить, что в состоянии моем могу быть полезен Вашему Императорскому величеству в воинской службе. Сие подало мне повод просить освободить меня от должности командующего Крымской армией. Неограниченные милости, которыми Ваше Императорское величество благоволило осыпать меня, вызывают меня жертвовать собой до последнего дня жизни моей, но на месте постоянном и в службе, в которой я с достоинством полезен быть могу».
Ай, молодца! Подготовился! Убаюкал себя надеждой, что грозу пронесет, что получит назначение на какой-нибудь высокий пост в гражданской администрации. Где-нибудь в Финляндии или Варшаве, укрывшись от осуждающей людской молвы.
Знал ведь, поганец, что на нем грех великий. Царь ему неоднократно в декабре-январе писал, что положение союзников отчаянное, что нужно воспользоваться. Понимал и то, что с него за бездействие рано или поздно спросят.
А прослышав про победу, возмечтал, что она его спасла. Ню-ню.
Про него кто-то тонко сказал: он умел приспособить свой ум ко всему, но он не мог сделать своего ума из разрушающего создающим. «Я не тактик», — говорил он, самоустраняясь от руководства сражениями. Чуть было не отдал Севастополь врагу. Не верил в победу и царя заразил сомнениями.
Ну не можешь ты, так уйди подобру-поздорову. Сам! Сразу после Альмы.
Так ведь не ушел. Занимал чужое место, пока Николай его не спихнул. Я лишь ускорил события на три недели.
Он вернулся быстро. Порозовел. Усы напомадил. Просто другой человек!
— Ты чему радуешься? — спросил его, разглядывая ордена на парадном мундире.
Чего только не было! Даже шведские и мой портрет с бриллиантами в петлице.
Меншиков словно споткнулся, глаза заметались, остановились на его прошении об отставке.
Он дернул кадыком и выдавил:
— Победа…
— … одержана Хрулевым, выполнявшим мои четкие указания, — продолжил я предложение. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. Снимай аксельбант.
Он схватился за золотые шнуры и замер как кролик перед удавом. В глазах мелькнула нескрываемая злость.
— С этого момента ты под домашним арестом, — подкинул светлейшему еще один повод меня возненавидеть. — Твою судьбу будет решать временная военно-судная комиссия.
Адмирал вдруг переменился, принял гордую позу и презрительно процедил:
— Меншиковым не привыкать терпеть обиду и неблагодарность!
— О как ты заговорил! Ну так отвечу в тему: России не привыкать терпеть от Меншиковых.
Он отстегнул аксельбант и отдал.
На этом мы и расстались. Мне не терпелось узнать подробности.
Сбившаяся в тесную толпу свита их не знала. Писарь из главной квартиры отдал мне донесение из Евпаторийского отряд на имя Меншикова и сообщил, что в главной квартире ждет курьер Хрулева с личным письмом для меня.
— Едем! — приказал я, забрался в седло и, не выдержав, принялся читать, сунув Меншиковский аксельбант, чтоб не мешал, в седельную кобуру.
Не сказал бы, что сражение было описано скупыми строками. Скорее пышными. Это о поражениях пишут скупо. Как делал покинутый в своей конуре Меншиков, из рапортов которого сложно было понять, что случилось на самом деле.
Итак, Евпатория.
Времени у Хрулева было в обрез. Его батальоны разворачивались с марша, пройдя четыре версты от основного лагеря в сумерках 27-октября.
Их ждали. Не в том смысле, что подготовились, как случилось бы в феврале. Просто успели возвести укрепления и ров перед ними, заполнили его водой, расставили пушки.
Земляные насыпи еще не были полностью готовы, что внушало надежду на успех. Улицы, выходящие в степь были перекрыты баррикадами. Их защищали турецкие батальоны и татарская милиция.
