Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Уходит, не оборачиваясь.

Потом долго ничего.

Я лежу и ловлю себя на том, что хочу знать больше. Хочется спросить, что там видно, сколько осталось, успеют ли. И каждый такой вопрос кончался бы тем, что Федя пошёл бы обратно и оторвал Руденко от дела ради моего покоя.

Не буду.

Второй раз Федя приходит с тем, что Тимка держит свет, а Аркадий пишет, что инструмент им Семён Иваныч выдаёт и обратно принимает сам.

— Не ворчит?

— Ворчит, — говорит Федя с удовольствием. — Говорит, чтоб к нему в ящик руками не лезли.

Правильно ворчит.

Ответа он не ждёт. Пока я соображаю, что сказать, за дверью уже стучат его сапоги по сухой земле.

В третий раз он приходит и говорит, что Васька Мотор тоже там, у своего мотора, и снимает по одной детали, и что он на них цыкнул, чтобы не торопили.

— Ты цыкнутый?

— Я цыкнутый, — соглашается Федя.

— Иди отдохни, потом смените друг друга.

— Разберёмся, командир.

Он идёт от двери медленнее, чем час назад, и один раз задевает плечом косяк.

Между его приходами лежит темнота.

Она полная, без единого просвета, потому что окно завешено и ни одна щель не светит. Я знаю, что над койкой в доске сучок с завитком, я его выучил за эти дни наизусть и знаю точно, где он.

И не вижу.

Смотрю туда, куда надо смотреть, и не вижу ничего.

Это, кстати, честная вещь. Никакой я не проверяю глаз тем, что лежу и пялюсь в потолок в темноте. Тут даже здоровый глаз ничего не увидит, потому что смотреть не на что и света нет.

Значит, и вывода никакого.

Лежу дальше.

Иногда снаружи проходят люди и говорят вполголоса. Не разобрать ни слова, только спокойный тон, и по этому тону ясно, что ничего не случилось и все просто ждут.

Ждут того же, чего и я.

Федя приходит уже под утро, но темнота ещё держится.

— Командир. Семён Иваныч латку кончил.

Я приподнимаюсь на локте.

— Принял?

Федя чуть медлит.

— Не сказал. Он там ходит вокруг и смотрит.

Вот это правильный ответ. Не «готово», а то, что видел.

— Иди назад. Скажешь, когда он сам скажет.

Он уходит, а я лежу и держу себя.

Потому что внутри уже поехало: кончил, значит, готово, значит, одну беду с тринадцатого сняли. И вот тут между «поставил» и «принял» лежит всё, чему меня учили тридцать лет. Работу не считают сделанной оттого, что мастер отложил инструмент.

Проходит ещё сколько-то.

И Федя возвращается.

— Принял, — говорит он от двери. — Семён Иваныч сказал так: участок принял. Латку и вокруг посмотрел, потрогал, лишнее убрал. Сказал ещё, чтобы я тебе слово в слово передал: принял участок, а не самолёт.

— Молодец.

— Он или я?

— Оба.

Федя уходит, а я лежу с этим и понемногу принимаю.

Одну строку закрыли.

Закрыли кусок правого борта, тот самый, который днём был рваной дырой с задранной кромкой. Теперь он заделан и принят человеком, который за это отвечает. Всё остальное на машине стоит, как стояло.

С восьмого числа тринадцатый жил с двумя бедами по железу. Теперь у него одна.

Я лежу в темноте и откровенно улыбаюсь.

Мотор приходит ко мне позже, и приходит иначе.

Федя появляется в дверях, и по тому, что он молчит на полсекунды дольше обычного, я понимаю: несёт не пустое.

— Васька нашёл, — говорит он.

— Что нашёл?

— Металл.

Я сажусь ровнее.

— Рассказывай, как он тебе сказал. Своими словами не надо.

Федя набирает воздуха.

— Он с мотора масляную сетку снял, ту, через которую масло идёт. Промывать не стал, сперва понёс к свету и смотрел. И там на ней металл. Крошка.

— А Аркадий?

— А Аркадий записал, откуда снята и в каком виде отдана. До того, как смотрели.

Вот теперь можно и выдохнуть.

Потому что находка без происхождения — это не находка, а разговор. Мало ли где эта крошка могла набраться, пока вещь лежала на земле среди железа. А тут снята, записана, не промыта и осмотрена.

— Он что-нибудь сказал про то, откуда металл?

— Сказал, что не знает.

— Точно так сказал?

— Точно. Сказал: металл есть, значит, внутри чего-то разрушается. А что именно и откуда — не знаю и говорить не буду.

Я откидываюсь на подушку.

Ну вот.

Четверо суток у меня был мотор, про который известно только то, что он снят. Потом появились мои же ощущения из боя, но ощущения — это ощущения. Тяга уходила по частям, дрожь проваливалась с одинаковым промежутком, масло горело. Это всё было моё, из кабины, и никакого железа под этим не лежало.

А теперь под этим лежит железо.

Металл в масле — вещь, которую можно взять в руки. Внутри что-то разрушается. Не «наверное», не «похоже». Есть.

И вот тут меня начинает тянуть.

Тянет сильно и знакомо. Я знаю с десяток историй, где металл в масле означал одно и то же, и у меня уже почти складывается: вот тяга ушла по частям, вот дрожь с промежутком, вот масло, вот крошка — и всё это одно и то же, и я даже название готов произнести.

Стоп, Иванов.

Ничего я не готов произнести.

Металл говорит, что внутри что-то ест само себя. Он не говорит, где именно, не говорит, из-за чего это началось, и не говорит, можно ли этот мотор вернуть или он теперь навсегда груда хлама. Всё, что я сейчас к нему приложу, я приложу из другой жизни, с другого железа.

Скажу — и Васька услышит. И будет искать не то, что там есть, а то, что я ему назвал.

— Федя.

— Тут я.

— Передай Ваське спасибо, что не промыл.

Федя смотрит на меня непонимающе, потом кивает и уходит.

Он не поймёт, а мне это самое важное за всю ночь. Человек под сроком, ночью, уставший, взял и не сократил себе дорогу. И потому у нас теперь есть след, а не чистая вымытая железка.

Темнота начинает редеть.

В комнате появляются края вещей: рама, край стола, спинка табурета.

И потом появляется сучок.

Он проступает над койкой, тёмный, с завитком, там, где я его всё это время и держал в голове. Появился не потому, что у меня что-то изменилось, а потому, что стало светло.

Вот и всё, что этот сучок про меня знает.

Не про темноту, не про приборы ночью, не про то, как я буду видеть землю с высоты в четыре часа утра. Он про свет в комнате, и больше ни про что.

Входит Лида. Волосы у виска выбились из-под косынки, под глазами две серые тени.

— Как нога?

— Лежала.

— Это я вижу. Больно?

— Ноет. Не больше, чем вчера.

Она разматывает бинт и смотрит долго, потом трогает, потом сравнивает с чем-то у себя в голове.

— Отёк не прибавился, — говорит она.

— Значит, поездка не повредила.

— Значит, вчерашнее вы пережили. Про сегодняшнее ещё ничего не сказано.

Она зовёт двоих от двери.

— Поднимаем. Обе ноги на пол. Обе, слышите? Правую не жалеть и не выставлять. Стойте на двух.

Меня поднимают.

Обе стопы становятся на доски. Меня держат с двух сторон под руки, и я в этих руках вишу и одновременно уже стою.

— Выпрямляйтесь. Не спешите.

Выпрямляюсь.

Вес расходится по двум ногам. Правая берёт свою часть, и в ней тянет и ноет, и в колене опять начинается мелкая дрожь.

Но она берёт.

— Отпускайте, — говорит Лида помощникам. — Руки держать рядом. Не касаться.

Руки уходят.

И вот я стою.

Сам. На двух ногах, в комнате, где четверо суток лежал.

Это длится недолго. Секунды, наверное, три или четыре, и всё это время у меня внутри стоит гул, будто я не на полу стою, а на палубе в качку. Правая нога отдаёт в бедро, дрожь идёт по колену вверх, и я чувствую, что запаса у меня нет никакого — вот эти секунды и есть весь запас.

И тело хочет дальше.

Оно уже подобралось шагнуть. Оно двадцатилетнее, оно всю жизнь ходило, и ему кажется, что раз стоим, то и пойдём.

— Садитесь, — говорит Лида.

— Ещё немного.

— Садитесь.

Сажусь.

Меня подхватывают и опускают, и ногу кладут на одеяло, и я сижу и никак не отдышусь.