Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин
Он подал руку, и рукопожатие у него было сухое и крепкое — так жмут руку те, кто в молодости много работал ею.
Уже с подножки я обернулся.
Он стоял на перроне и смотрел не на меня, а на дальние пути, где выгружали санитарный, — и стоял так, как стоят люди, которым некуда торопиться и незачем возвращаться в кабинет.
Так я его и запомнил: старик в шинели без знаков, на перроне, спиною к вагону.
Дорога заняла двое суток вместо расчётных двадцати часов, и на этих двух сутках мороз перестал быть для меня словом из справки.
Мороз пришёл к вечеру первого дня.
Сперва это была просто холодная погода, какая бывает в январе: на станции у водокачки намерзли сосульки в человеческий рост, стёкла в вагоне затянуло изнутри, и по ним можно было писать пальцем. К ночи стало иначе.
Печка в вагоне топилась, но грела на аршин вокруг себя; за этим аршином дыхание становилось видимым. Люди сдвинулись к печке, потом легли валетом, потом перестали разговаривать: на морозе разговор — расход.
Ехали мы не одни: в вагоне было двенадцать военных, все на север, и за первый вечер выяснилось всё, что о них следовало знать.
Двое прапорщиков из школы, произведённые в декабре, ехали в первый раз и держались друг друга. Пожилой подполковник-артиллерист вёз с собою две корзины и всю дорогу играл в карты сам с собою. Молчаливый капитан с рукою на перевязи возвращался после лазарета в свой полк — про свой полк он сказал единственную фразу за двое суток: «Там теперь другие».
Прапорщики к ночи стали расспрашивать капитана, как оно, и капитан отвечал коротко и не про то, о чём его спрашивали: про валенки, про то, где сушить портянки, и что мокрое надо снимать сразу, а не когда придёшь.
— А в атаке как? — спросил один.
— В атаке никак, — сказал капитан. — В атаке холодно.
В третьем часу ночи мы встали.
Причину я узнал утром, а ночью просто лежал и слушал, как в вагоне кашляют, и считал — не потому, что это было нужно, а потому, что иначе не заснуть. Кашляли в среднем девять раз в минуту на весь вагон; к утру — четырнадцать.
Утро было такое, что на стёклах намёрзло с обеих сторон, и, чтобы посмотреть наружу, приходилось дышать на стекло и тереть варежкой.
Стояли мы в чистом поле, и впереди, в полуверсте, виднелся разъезд: две стрелки, будка, водокачка.
Причина оказалась та самая, о которой я третий месяц писал справки: на разъезде замёрзла водокачка, и паровоз не мог взять воду. Колодец был в посёлке, в ста восьмидесяти саженях. Тридцать человек разбили дорогу на пятнадцать участков и уже полтора часа носили вёдра попарно.
Я вышел и посмотрел на это.
Пятнадцать двоек ходили каждая по своему отрезку, саженей по двенадцать, и передавали полные вёдра у вбитых в снег кольев; порожние шли обратно другой рукой.
Доставка работала неровно: у одной двойки полное ведро уже ждало, у следующей ещё не вернулось порожнее; обмёрзшая дужка скользила в рукавицах, и всякая заминка шла по всем пятнадцати участкам.
Я расстегнул шинель, достал настоящие часы и дождался, пока стрелка пересечёт отметку. Деревянный зотовский кругляш лежал в багаже и времени не показывал.
От колодца до тендера полное ведро проходило за восемь минут с небольшим. После того как весь порядок наполнился, к тендеру приходило в среднем одно ведро за пятьдесят секунд — около семидесяти в час. Тендеру надо было триста.
Немногим больше четырёх часов, если ни одна двойка не остановится и ни одного ведра не прольют; оба условия на таком морозе были выдумкой.
Считать в перчатках нельзя: карандаш не держится.
Без перчаток я продержался семь минут — это я установил уже потом, по часам. На восьмой рука перестала слушаться, и я это заметил не по руке, а по бумаге: строчка поехала вниз и вправо, как у пьяного.
Дописав, я сунул руку под шинель и стоял так, покуда не вернулась чувствительность, а вернулась она с той тупой болью, которую всякий, кто зимовал в поле, знает и не любит.
Потом я посмотрел в тетрадь и обнаружил, что последних двух чисел разобрать не могу.
Ни одного из них. Стояло что-то вроде «50» и что-то вроде «70», но с равным успехом это могли быть «56» и «10», а числа были не мои — они были посчитанные, то есть единственные, ради которых я вообще стоял на этой насыпи.
Считать пришлось заново, с начала порядка. Доставка тем временем не остановилась; потерялись двадцать минут моего времени и прежний промер, а не двадцать минут чужой работы.
Вот это я и записал в тетрадь как первое наблюдение севера — уже после, в вагоне, в тепле, разборчивым почерком: что на морозе теряется не только время работы, но и время счёта, и что человек, который считает, портится так же, как всё прочее, и с той же скоростью.
Начальник разъезда, немолодой, в тулупе поверх шинели, подошёл и посмотрел, что я делаю.
— Считаете?
— Считаю.
— Тут до вас считали, — сказал он без всякого раздражения, как говорят о погоде. — В ноябре приезжали из округа, считали двое суток. Написали, что водокачку надо утеплить и поставить вторую печь. С тем и уехали.
— А печь?
— Печь по бумаге отпущена. — Он потёр рукавицей нос. — Придёт весной, когда не нужна. Вы не серчайте, ваше высокоблагородие, я не в укор. Я к тому, что вы записывайте, конечно, а только вода-то нынче в вёдрах.
Мои сорок две страницы были писаны в тёплой комнате, при лампе, рукою, которая слушалась.
Утром я достал их и на первой странице приписал сверху, крупно:
«При морозе свыше пятнадцати сроки не продолжать по летней кривой без нового промера. При письме голой рукой моя запись стала неразборчива на восьмой минуте; к иной работе это число не переносить».
Тарабрин прочёл надпись и молча принёс мне свои перчатки — те, с обрезанными пальцами, которые он шил себе в декабре.
— У вас руки для письма, ваше высокоблагородие, — объяснил он. — А у меня для переписки, мне и в варежке сойдёт.
Это была неправда: переписывать в варежке нельзя вовсе. Но спорить с ним об этом было бесполезно, и перчатки я взял.
К полудню пришёл вспомогательный паровоз с соседней станции и притащил цистерну, и вопрос решился в двадцать минут — так, как решаются все подобные вопросы, когда за них берётся кто-нибудь, у кого есть чем.
Я записал и это: полтора часа работы тридцати человек и больше четырёх расчётных — против двадцати минут одного паровоза, которого не было, потому что он был занят другим.
Второго дня к вечеру мы шли уже по другой земле.
За окном стояли сосны в снегу и болота, которые не были похожи на наши: там, где у нас пойма ложится широко и мягко, здесь она была разрезана канавами и торфяными выемками, и всё это лежало под снегом ровно, так что различить, где твёрдое, а где нет, с поезда было невозможно.
Я смотрел на эту ровную белую поверхность и понимал, что через несколько дней по ней пойдут люди — по моему листу, при морозе, которого мой лист не знает.
Тарабрин стоял рядом и смотрел туда же.
— Ваше высокоблагородие, а вот скажите. Ежели они по вашему пойдут и выйдет плохо — это на ком?
Я подумал.
Летом ответ у меня был готовый: за порядок отвечает тот, кто его отдал, а за исполнение — тот, кто исполнял. Порядок я больше не отдаю. Меня везут смотреть, как его исполняют чужие люди, которых я никогда не видел, и права поправить их у меня нет — Сабуров этого права мне не выторговал и, вернее всего, правильно сделал.
— На мне, Иван Кузьмич.
Он посмотрел с сомнением.
— Так вы же не командуете.
— Не командую.
— И поправить их не можете.
— Не могу.
— Тогда как же на вас?
Я и сам не знал, как. Но лист с двумя частями лежал у меня в тетради, и под ним стояла моя приписка, и приписка эта была подписью под тем, чего я не увижу.
Оставалось одно, и его я сделал в вагоне, на второй день, разложив на коленях список частей, который дали мне в комиссии вместе с предписанием.
