Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

— От машины, — говорит Бондаренко.

— Все вышли?

— Теперь все.

Он не двигается, пока я не делаю десять шагов. Потом догоняет и становится между нами и машиной. Короб остался внутри. Бондаренко дважды смотрит на люк, но назад не идёт.

У самолёта один след правильный — тот, по которому он начинал разбег. Потом колея ломается влево, расходится, снова сходится. На последнем участке левое колесо не катилось. Оно прорезало землю тёмной бороздой, и в конце этой борозды машина стоит, опустив крыло. Нижняя обшивка у корня смята и заляпана землёй. Сказать, что сломано, снаружи нельзя. Сказать, что ничего не случилось, уже тоже нельзя.

Литвинов подходит к нам с той стороны, откуда не несёт дымом. Тетрадь по-прежнему за гимнастёркой. Под мышкой от неё выступает прямой угол.

Он смотрит сначала на моё лицо, потом на ногу, потом на машину.

— Время? — спрашивает.

Зимин поднимает запястье.

— Семь ноль три.

Литвинов не вынимает тетрадь.

— Запомнил, — говорит он.

— Не стой здесь, — говорю я. — К остальным.

— Я и есть с остальными.

Он становится рядом с Зиминым. Не возле меня.

Трофимов ждёт ещё несколько секунд. Смотрит, как тонкий дым вытягивается вдоль крыла. Потом берёт с земли свою перчатку, натягивает её на правую руку и идёт к машине с наветренной стороны.

— Один, — говорит Бондаренко.

— Один.

— Если скажешь «назад», я тебя вытащу.

— Тогда не спрашивай про руку.

У Бондаренко дёргается угол рта. Не улыбка. Просто он услышал живого Трофимова и на секунду позволил себе это заметить.

Трофимов подходит к капоту не прямо. Обходит дугой, каждый шаг ставит в собственный след, чтобы видеть, не расползается ли под сапогом тёмная жидкость. У самого крыла останавливается. Подносит ладонь к металлу, не касаясь. Ждёт.

Мы стоим в десяти шагах и работаем вместе с ним одним молчанием.

Он берётся за замок левой рукой. Правая, в перчатке, придерживает край. Замок не идёт. Трофимов не рвёт его. Меняет хват, нажимает внутрь и только потом поворачивает.

Капот отходит на палец.

Из щели выходит горячий воздух. Он не виден, но Трофимов отшатывается. Стоит так, пока воздух не перестаёт бить ему в щёку. Потом открывает шире.

Низкое солнце осталось только на земле, в масляных разводах и на свежих краях металла. Под капотом оно находит тонкую серебряную точку.

Трофимов не берёт её сразу.

Сначала смотрит выше. Ведёт глазами по трубкам, по креплениям, по тёмной полосе, которая спускается к нижней кромке. Потом приседает. Перчаткой проводит не по крошке, а рядом, проверяет, откуда тянется след.

Только после этого поднимает серебряную точку с края капота.

Она остаётся у него на чёрной коже перчатки. Меньше рисового зерна, с одной стороны тёмная, с другой — светлая.

Я делаю шаг.

Бондаренко выставляет руку.

— Он позовёт.

Я останавливаюсь.

Трофимов смотрит на крошку, потом снова внутрь. Он не сравнивает её с чем-то, спрятанным в памяти. Не поднимает над головой как улику. Просто кладёт на чистый сгиб перчатки и закрывает капот до щели.

— Трофимов, — зову я.

— Слышу.

— Свежая?

Он поворачивает ладонь. Боковой свет вспыхивает на изломе.

— Излом светлый.

— От крыльчатки?

— Не знаю.

— Во время разбега?

— Не знаю.

Каждое «не знаю» он отдаёт мне отдельно. Не защищается. Возвращает то, что я пытаюсь повесить на него.

— Двигать можно? — спрашивает Бондаренко.

Трофимов опускает ладонь.

— Сейчас нельзя.

— Почему?

— Потому что горячий. Потому что левое колесо сидит. Потому что под капотом след. Что из этого держит, я не знаю. Пока не знаю — не тянуть и не толкать.

Бондаренко кивает. Поворачивается к нам.

— Слышали. К машине не подходить.

— Слышал, — говорю я.

Слово выходит труднее команды.

Я мог бы сказать, что полоса нужна. Что самолёт стоит краем к ней. Что каждую минуту садится свет. Мог бы спросить, сколько ему надо на осмотр, и получить число, которое потом сам превращу в разрешение.

Не спрашиваю.

Трофимов замечает это. В первый раз после остановки смотрит мне в лицо. Ничего не меняется в его глазах. Доверие не возвращается от одного правильно закрытого рта.

По перекошенному следу идёт Гордеев.

Он мог бы обойти по сухому краю, но идёт там, где прошли колёса. Сапоги входят в рыхлый суглинок. На каждом шаге он смотрит вниз, будто след отвечает ему прежде нас.

До машины остаётся двадцать шагов, когда он поднимает руку.

— Не подходить к капоту! — говорит он.

Ему никто не отвечает. Приказ уже исполнен без него, но он всё равно обязан его дать.

Он переводит взгляд с Бондаренко на Трофимова.

— Огонь?

— Не вижу, — отвечает Трофимов.

— Течь?

— Есть след. Что течёт, не установил.

— Люди?

— Все целы, — говорит Бондаренко. Потом смотрит на руку Трофимова. — Пока.

Гордеев задерживает взгляд на разошедшейся перчатке. Подходит не к машине, а к нам. Встаёт так, чтобы видеть и капот, и кромку полосы.

— Зимин, передал?

— Земля знает. Полоса закрыта.

— Держи связь. Бондаренко, граница здесь. Никого за тебя. Трофимов, осмотр только с наветренной стороны. Если увидишь огонь — отходим все.

Он раздаёт работу прежде, чем спрашивает про мой разбег. Голос ровный, слова короткие. У капонира он стоял человеком, который оставил мне щель. Здесь щелей не оставляет.

Только когда каждый ответил, Гордеев поворачивается ко мне.

На его правом сапоге налипла земля из моей колеи.

— Иванов.

— Я.

— Это я вижу. Кто допустил машину к разбегу?

— Я.

— Кто разрешил?

Вопрос он задаёт громче. Не для нас пятерых — для капонира, для журнала, для той минуты, которая потом станет строкой.

— Никто.

Литвинов рядом со мной медленно втягивает воздух. Тетрадь под гимнастёркой не шевелится.

Гордеев ждёт другого ответа.

— Вы не запрещали, — говорю я. — Разрешения не давали.

Лицо у него остаётся тем же. Только пальцы правой руки сходятся, будто в них снова оказались мои сорок минут.

— Не перепутал, значит.

— Не перепутал.

— А я, выходит, перепутал.

Он смотрит на машину. Не на повреждение — на весь тяжёлый борт, который стоит поперёк света и уже никому не даёт притвориться, будто ничего не случилось.

— Я видел, как ты начал разбег, — говорит Гордеев. — Видел, как ушёл. Мотора из кабины не слышал. Что у тебя там было, не знаю. Поэтому сейчас ты не будешь рассказывать мне, что машина решила за тебя.

— Не буду.

— Решил ты.

— Да.

Бондаренко опускает голову. Не в знак согласия со мной. Просто ответ прозвучал без щели, и ему не надо больше держать для меня одну.

Гордеев делает шаг ближе.

— Ты посадил людей в машину, про которую знал больше, чем они.

— Трофимов знал.

Трофимов у капота не оборачивается.

Я слышу собственные слова и сразу понимаю, что сделал. Положил половину веса на человека, который утром не донёс, потому что я ему приказал.

— Нет, — говорю я. — Не так. Трофимов сказал, что видел. Решение принял я.

Теперь он оборачивается.

На перчатке у него лежит светлая крошка.

— Я сказал: заведётся, — говорит он. — Про полёт не сказал.

— Знаю.

— Теперь знаете.

Он отворачивается и продолжает смотреть под капот.

Бондаренко проводит ладонью по боку. На гимнастёрке у него тёмная полоса от коробки.

— Короб я держал, — говорит он. — Зимин держал рацию. Трофимова при первом ударе поймал за ремень. А кто меня должен был держать, товарищ командир?

Я открываю рот.

Ответа нет. Можно сказать: «Ремни». Можно сказать: «Вы сами». Можно напомнить, что мы экипаж и каждый знал, куда садится. Все три ответа будут правдой, которой я прикрываю своё решение.

— Я, — говорю я.

Бондаренко кивает один раз.

— Не удержали.