Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий
— Думают, я дорогу в Беловодье знаю, — ответил жене. — Ну или в Шамбалу, как говорят буддисты.
— А ты знаешь? — спросила Настя.
— Знаю, — ответил я. — Давайте сейчас ужинать, ребенку спать, а утром уходим.
— Куда? — фыркнула девочка. — К молочным рекам и кисельным берегам?
— И в кого ты у меня такая заноза народилась? — рассмеялся я.
— Мамка говорит, что в тебя, — ответила девочка не по-детски серьезно. — А дядька Анисим говорит, что в деда Ивана Васильевича. Уж и не знаю, кому верить, — она состроила такую уморительную рожицу, что мы с Настей, переглянувшись, улыбнулись.
Анисим встал, повесил на руку полотенце и подошел к печи. Через пару минут поставил на стол тарелки с гречневой кашей, но сделал это так торжественно, будто подавал красную рыбу или консоме, не меньше.
Настя, было, начала вставать, чтобы подложить хлеба, но Анисим остановил её:
— Сидите, хозяйка, я сам… — он снова шмыгнул носом. — Поухаживаю в последний раз.
— Что ты такое говоришь, Анисим? — удивилась Настя. — Почему в последний? Нас хоронить собрался что ли? Или сам собираешься помереть?
Она нахмурилась и вопросительно посмотрела на него.
— Действительно, какие-то разговоры на ночь не добрые, — я отложил ложку, отодвинул опустевшую тарелку.
— Сердцем чую, что в дорогу собрался ты, Федя. И Настеньку с собой заберешь, и Марусю…
— Я — Мрия… — возразила дочь сонным голосом.
Встал, поднял её на руки, отнес в смежную комнату, положил на кровать.
Вернувшись к столу, серьезно посмотрел на Анисима, потом на Настю. Говорить им, что будет с Российской Империей не стал. Незачем им знать про то, что всего через два года случится расстрел забастовщиков на Ленских приисках, и это вызовет недовольство и волнения по всей стране. Про то, что Россия вступит в войну, которую потом назовут первой мировой, тоже не стал рассказывать. О революции, тем более, даже не заикнулся. А она уже скоро, уже через семь лет…
— Утром уходим с Потеряевки, — сказал я таким тоном, что ни Настя, ни, тем более, Анисим, не возразили.
— Туда?.. В Беловодье? — вздохнул Анисим. — Мне Иван Васильевич рассказывал, царствие ему небесное. Говорил, что одним глазком взглянул — и сразу счастливым стал. Сказал, что дорогу туда помнит, и был бы жив — пешком бы дошел.
— Да, Анисим, туда. И ты с нами пойдешь, — я встал рядом с ним, обнял его за плечи. — Не оставлю тебя здесь, ты — моя семья. Как Настя, как Мрия.
Он покачал головой, вздохнул тяжело.
— Нет, — сказал Анисим. — Поздно мне. Да и не зачем. Провожу вас, вернусь в Санкт-Петербург, приду на могилу Ивана Васильевича и лягу помирать. Как верный пес. А кто я есть? Пес и есть, преданный хозяину.
Он поднял полотенце к лицу и зарыдал.
— Ну, будет, будет, Анисим, — я похлопал его по плечу, краем глаза заметив, как у Насти на ресницах блеснула слеза.
— Ладно, разговоры заканчиваем, надо выспаться. Анисим, с утра разбуди пораньше, надо собраться, — я обнял жену, помог ей встать.
Уже лежа в постели, Настя, прижавшись ко мне, прошептала:
— Как же я ждала тебя, Федечка…
Уснули уже под утро. Казалось, только закрыл глаза, и уже Анисим чем-то гремит в большой горнице. Зевая, вышел из спальни, и застал его за сборами.
— Еды положил, — как-то буднично сообщил он. — Сало, хлеб, соль…
— Спички, мыло, — усмехнувшись, продолжил я.
— Еще бы веревку сказали, — проворчал Анисим. — Все бы вам шутить, Федор Владимирович, только вот шутки у вас дурные, — он нахмурился. -: Далось вам то Беловодье. И здесь можно жить как-нибудь. Куда поведете семью?
— Туда, Анисим, где жить будем счастливо, — ответил ему. — Как-нибудь жить я не хочу. Ждать, пока Бокий сюда прискачет, тоже не собираюсь. И немцы, уверен, тоже не забыли, что я прочел перевод тех документов. Так что не один соглядатай здесь пасся, а два, как минимум. И счет идет даже не на дни — на часы, сколько их там потребуется, чтобы от Барнаула доехать? Семью я под удар подставлять не буду.
Из дома вышли по темноте. Я нес дочку на руках, она обняла меня, доверчиво прижалась и скоро засопела, досыпая.
Волчок уверенно бежал впереди. Иногда останавливался, ждал, пока мы его догоним и снова рвался вперед. Рассвет застал нас у старой выработки. Дорогу через гору к каменной голове, и оттуда до «храма» я помнил так хорошо, что, казалось, пройду с закрытыми глазами. Анисим, как рассвело, затушил лампу, хотя еще было сумрачно, идти это не мешало.
У камня на вершине немного перекусили. Мрия, окончательно проснувшись, донимала Анисима. У них это было, как я понял, утренним ритуалом.
— А вот если поймать золотую рыбку, ты что сделаешь? Желание загадаешь или зажаришь её? — спрашивала она.
— Желание, конечно, загадаю, — отвечал Анисим, стараясь сохранить серьезное выражение лица.
— Вот и не обманывай! — восклицала в ответ девочка. — Ты её зажаришь и будешь гордиться, что кроме тебя никто волшебную рыбку не готовил!
И громко смеялась, радуясь, что удалось «подловить» дядьку.
Анисим тоже смеялся, но смех его обрывался резко и он смотрел на нас с тоской в глазах.
— Может, передумаешь? — спросил его. — Еще не поздно.
Он ничего не ответил, просто отрицательно покачал головой.
Ступени вниз, к карнизу над равниной со странными рудничными отвалами, были так искусно спрятаны, что не знай я о том, где надо пройти, никогда бы не нашел их. Прижимая к себе дочку, пошел первым, за мной Настя с Волчком, замыкал наш маленький отряд Анисим.
Спустившись к входу в «Храм», как называл вход в Беловодье Митроха, я поставил дочку на каменный приступок. Крепко взял за руку и, снял с шеи медальон. Камень теперь не напоминал рубин, он стал фиолетовым, ярким до рези в глазах и при этом прозрачным.
— Ключик, ключик, где замочек, — прошептал я, как мантру, как молитву и передал медальон Мрие.
— Открывать? — уточнила она.
— А ты знаешь, что открывать? — в голосе Анисима звучала надежда.
Я был уверен, что он молится, чтобы у нас ничего не получилось. И чтобы получилось, он тоже молится. Жалко старика, но он сделал свой выбор.
— Ну что, друг, будем прощаться? — я протянул руку, ответил на его рукопожатие.
— Ну, что прощание растягивать? Давай, идите уже… С Богом! — Анисим перекрестил меня и, вдруг едва не сбив с ног, кинулся вперед, закричав:
— Маруська! Куда ты⁈ Стой! — я не успел оглянуться, как он по привычке бежал за Мрией.
Дочка неслась вприпрыжку по залитому солнцем лугу. Волчок, радуясь простору, кувыркался в траве, рядом с ней.
Каменной стены не было, воздух едва мерцал — так же, как в пространственных линзах, через которые я проходил. Настя вошла следом за дочерью и Анисимом. Я сделал шаг и последним очутился в мире, который когда-то видел.
Догнал свою семью, обнял Настю и, прежде чем направиться к аккуратным домикам, над одним из которых вился на легком ветерке красный флаг, я оглянулся.
Вход не до конца закрылся, все еще мерцал. В этом мерцании я разглядел себя — еще совсем мальчишку. Рядом стоял Рукавишников, чуть позади Митроха.
Так это что получается? Это я себя видел тогда, несколько лет назад?
Мерцание погасло, горизонт стал ровным.
Мы шли по лугу, вокруг — июльский травостой, аромат такой, что кружится голова. Солнце теплое, ласковое.
— Какой будет наша жизнь здесь? — проворчал Анисим, с подозрением разглядывая виднеющиеся впереди дома.
— Счастливой! — одновременно ответили мы с Настей и, посмотрев друг другу в глаза, рассмеялись.
Вместо эпилога
Я не знаю, есть ли где-нибудь на самом деле Беловодье, но место, куда мы попали очень на него похоже. Страна вечного счастья находится там, где живут люди, которых ты любишь. Сейчас, когда мы уже освоились здесь, я могу это точно сказать, хотя может кому-то мои слова покажутся банальными. Единственная вещь, которая омрачает мою счастливую жизнь здесь — тот давний сон. Старик бежал за девушкой, умолял её остаться, но она ушла — по зову сердца.
