Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор
Мезенцев кашлянул.
— Фёдор Иванович…
— Переводи.
— А ежели не найдут ваших?
— Тогда их родичи отправятся за море. Будут жить там, куда продали русских.
Баранов повернул ко мне голову. По взгляду было ясно: он прекрасно помнил моё обещание ничего не добавлять.
Я тоже помнил. Но тут, извините, форс-мажор.
Когда перевод закончился, тлинкиты заговорили все разом. Каунхан поднял руку, заставляя остальных замолчать.
Затем начал медленно излагать свою позицию. Русских мало. Их частокол не закончен, а пушки стоят в одной бухте. Тлинкитские лодки могут прийти к любому острову, к любому берегу. Если русские хотят владеть архипелагом, пусть поставят пушки на каждом мысе.
Высокий воин ударил кулаком по медной пластине.
— Говорит, русские пули ему не страшны, — перевёл Тыгак. — Медь хранит воина.
Это было уже интересно.
— Спроси, откуда металл.
Воин ответил не сразу. По его словам, медь пришла от большой реки. Её передавали из рук в руки, от одного клана к другому, но точного места он якобы не знал.
Судя по всему, это та самая Медная река, что уже известна Баранову.
— А пластина действительно защищает от пули?
Тлинкит снова ударил по ней и оскалился.
— Тогда пусть даст проверить.
По рядам послов прошёл ропот. Молодой воин сначала решил, что его вызывают на поединок, и охотно шагнул вперёд. Когда Тыгак объяснил условия, улыбка погасла.
Отступить он уже не мог.
Пластину сняли. Она оказалась размером с две ладони, неровная, толщиной местами в добрую монету. Никаких следов плавки. Большой самородок просто расплющили ударами, просверлили и подвесили на кожаных ремнях.
Медь здесь было не украшением на шею — с ней можно было бы наладить производство. Без рудника, печей и европейских мастеров.
Я велел поставить толстую сосновую доску в семидесяти шагах и повесить пластину на неё. Тлинкиты следили за каждым движением. Молодой владелец доспеха пытался держаться насмешливо, но уже не бил себя в грудь.
Взял штуцер. Медленно зарядил, показал пулю, забил её шомполом.
Лёг на одно колено и поймал пластину в прицел. Красноватый металл блестел на тёмной доске.
Выстрел.
Дым на мгновение скрыл мишень. Когда его снесло ветром, медный лист ещё качался на ремнях.
В центре зияла рваная дыра. Края металла загнуло внутрь, а пуля вошла глубоко в сосну.
Тлинкиты замолчали.
Несколько воинов невольно прикоснулись к своим нагрудникам. Молодой хозяин пластины подошёл к доске, снял её и долго смотрел на отверстие.
Я забрал у него доспех, осмотрел и вернул.
— Медь хорошая, — сказал я. — Для украшения.
Тыгак перевёл. Теперь никто из дикарей уже не улыбался.
Баранов воспользовался тишиной:
— Верните наших людей. И тогда ваши женщины и дети останутся живы и вернутся домой.
Каунхан переглянулся со старейшинами. На мгновение показалось, что вид пробитого листа меди привел их в чувство.
Но высокий воин не собирался отступаться. Подняв пластину, он показал на отверстие, затем на — мой штуцер.
— Говорит: ты умеешь стрелять, — перевёл Тыгак. — Но ты один.
Воин указал на промышленников с обычными ружьями.
— У них нет таких.
Другой молодой посол засмеялся и добавил длинную фразу.
— Англичане вернутся, — передал Мезенцев. — Привезут много ружей, пороха и железа. Тогда медь им не понадобится.
Чистое бахвальство. Хейг едва унёс отсюда ноги, а в тлинкитских рассказах он уже возвращался во главе арсенала.
Но тут тлинкиты попали в точку.
Штуцер у меня был один. Ещё три ружья с «волосяной» нарезкой годились для хорошего стрелка, но не меняли соотношения сил. Да и больших русских кораблей в бухте действительно не осталось.
Баранов предложил дать кланам срок на поиски наших людей. Но Каунхан требовал сначала вернуть женщин и детей. Я отказался — в ответ он не признал ни русского права на архипелаг, ни нашего права на ловушки.
Переговоры зашли в тупик.
И тут с наблюдательной площадки закричали:
— Парус!
Все разом повернулись к морю.
Над дальним мысом показались верхушки двух мачт. Судно шло ещё далеко, флага было не разобрать.
Тлинкиты оживились.
Высокий воин первым закричал:
— Англичане!
Остальные радостно подхватили. Каунхан расправил плечи, молодые послы снова заулыбались. Неизвестный корабль уже успел стать английским и почти выиграть за них переговоры.
Баранов стоял в недоумении: никаких кораблей он не ждал. Похож, дело и вправду клонилось не в нашу пользу.
Подняв штуцер, я посмотрел через оптическую трубу.
Длинный бушприт и мачты, резко наклонённые назад.
Знакомо. Очень знакомо!
Глава 19
— Не англичане, — сказал я. — Это шхуна «Эбигейл».
Каунхан перестал улыбаться.
Из-за мыса уже выходил узкий корпус: длинный бушприт резал серую воду, мачты круто клонились к корме. Такой силуэт не спутаешь ни с каким другим даже с большого расстояния.
Баранов заглянул мне в лицо, пытаясь понять, добрая это новость или худая.
— Знакомое судно?
— Более чем.
— Русское?
— Американское. Но пришло ко мне. Считайте — моё.
На самом деле всё было сложнее, но подробности о морских закладных и долях в прибыли сейчас никому не были нужны.
Тыгак перевёл, и молодой воин с пробитым медным доспехом помрачнел. Ещё минуту назад английские корабли спешили ему на помощь с порохом и ружьями. Вместо них в бухту входила шхуна русского графа.
— Что везёт? — спросил Баранов.
— Провиант, ром. И, возможно, кое-что ещё.
Просияв, Баранов приказал поднять флаг. С батареи дали один холостой выстрел, на пригорке развели дымный костёр, подбрасывая сырые еловые ветки.
Шхуна изменила курс. Над кормой взвился американский флаг, с борта ответили выстрелом.
По берегу прокатился гул. Люди бросали брёвна, вылезали из землянок, вглядываясь в парус на горизонте. После ухода «Невы» пустая бухта давила сильнее недостроенного частокола — а теперь к поселению шло быстроходное судно, одолевшее половину земного шара.
Каунхан что-то сказал Тыгаку.
— Ждать будут. Хотят знать, что корабль привёз.
— Передай: скоро увидят, чем торгуют люди, у которых нет кораблей.
Тлинкиты отошли к своим батам, но уходить не собирались: расселись на камнях, положив оружие рядом, и стали смотреть.
«Эбигейл» подходила осторожно. С палубы прекрасно видели вооружённых индейцев, пушки и расчёты у фитилей. Шхуна сбавила ход, потом бросила якорь. От борта отвалила шлюпка.
Уоткинса я узнал сразу, но не сразу поверил глазам. В Санта-Катарине передо мной стоял избитый старпом в рваной рубахе. Теперь на берег сошёл настоящий капитан: синий сюртук, пистолеты за поясом, обветренное лицо и команда, слушавшая его без лишних слов.
— Граф!
— Джерри!
Он крепко пожал мою руку.
— Вы выбрали дивное место, чтобы устроиться, сэр!
— Немного сыровато, признаю.
— Дождь начался, едва мы увидели берег.
— Зато пожаров почти не бывает!
Уоткинс бегло оглядел тлинкитов, недостроенные дома и частокол.
— Вижу, вы не скучали.
— Первое время было трудно. Но зато потом все стало еще хуже!
— Значит, я прибыл вовремя.
— Хорошо что вы вообще прибыли. Уже за это готов простить вам опоздание.
— Погодите, граф, я вам все расскажу!
Оказалось, из Бразилии Уоткинс пошёл в Чарлстон — заканчивать дела капитана Джордана. Рассчитался с вдовой погибшего шкипера и выкупил его капитанский пай, затем договорился с кредиторами и приобрёл доли Чапмана, Уиллиса и Бёрда: после истории с каперами прежние компаньоны мечтали вернуть хоть часть денег и больше никогда не слышать слова «Эбигейл».
— По американскому реестру судно теперь моё, — закончил он. — Иностранца владельцем записать нельзя. Но у вас закладная на шхуну, доля в прибыли и право назначать коммерческие рейсы, пока долг не выплачен.
