Командир Бомбардировщика (СИ) - Отвагин Яр

Я оглядываюсь на проверочный борт.

Он стоит там же, где стоял весь этот час: горячий, неподвижный, с закреплённым чехлом на короткой стороне, которую техник закрыл и не открыл до сих пор. Отсюда, от чужого разбитого борта, она выглядит целой и исправной.

Именно так она выглядит всегда.

— Пойдём к Трофимову, — говорю я.

Мы идём через поле вдвоём, и я всю дорогу считаю, что сейчас будет. Трофимов скажет «нет». Гордеев скажет «приказ». Между ними встану я, и мне придётся выбрать, чьё слово в этот вечер стоит дороже.

Трофимов ждёт нас у проверочного борта. Он уже знает — на аэродроме такие вещи узнают раньше, чем их скажут.

— Наряд? — спрашивает он.

— В ночь, — говорит Гордеев.

Трофимов вытирает руки о тряпку, долго, каждый палец отдельно.

— Я его не открывал.

— Открой.

— Ты меня слушай, а не командуй, — он говорит это Гордееву спокойно, как говорил бы мотористу. — Я его не открывал, потому что не знаю, что там. Открою — и что? Скажу тебе то же самое, только вслух.

— Что ты видел? — спрашиваю я.

Трофимов поворачивается ко мне.

— Стружку.

Одно слово.

Я знаю, что оно значит. Стружка в масле — это металл, который где-то внутри трётся о металл. Может, ерунда. Может, через два часа работы шатун выйдет наружу через картер.

— Много? — спрашиваю я.

— Мало. На ноготь.

— Откуда?

— Вот это я и не знаю. Чтобы знать, мотор надо снимать и вскрывать. Двое суток, если с руками. И запасного мне никто не привезёт.

Гордеев молчит.

— Скажи прямо, — говорю я. — Он взлетит?

— Взлетит, — отвечает Трофимов. — И сядет, наверное. А может, на пятом часу пойдёт клевать, и ты его не удержишь.

— Вероятность?

— Нет у меня для тебя вероятности. Есть стружка на ноготь и мотор, который я не открывал.

Он говорит это и смотрит мне в лицо, не отводя глаз. Он не перекладывает на меня решение, он просто отказывается врать в обе стороны.

Тридцать лет назад, в другом теле, я знал, что делать с такими докладами. Есть регламент, есть допуск, есть подпись инженера, и если подписи нет — машина не летит, и это не обсуждается, потому что за спиной у тебя тысячи часов чужого опыта, записанного кровью в толстую книгу.

Здесь толстой книги нет. Здесь стоит техник со стружкой на ногте, командир эскадрильи с нарядом и я между ними.

— Гордеев, — говорю я. — Отменить можешь?

— Нет.

— Перенести?

— Нет.

— Отдать другому экипажу?

— Иванов, — он смотрит на меня почти с жалостью. — Какому?

И это правда. Другого экипажа на этом поле нет.

Я смотрю на проверочный борт.

Я знаю про эту машину то, что из летевших со мной знает только Литвинов: сегодня я уже поднял её со стружкой в масле, и у него это стоит в тетради. Тогда мне повезло. Тогда я решил за всех и выиграл, и с тех пор ни разу не позволил себе назвать это везением.

Теперь мне предлагают сделать это второй раз. И на этот раз со мной пойдут трое, которые будут думать, что машина исправна, потому что командир не сказал обратного.

— Трофимов, — говорю я. — Собери весь экипаж.

— Зачем?

— Скажешь им про стружку. Своими словами. При мне.

Он прищуривается.

— Ты понимаешь, что после этого они не полезут?

— Полезут, — говорю я. — Но полезут, зная.

Гордеев резко оборачивается ко мне.

— Иванов, ты соображаешь? Ты им сейчас…

— Я им сейчас скажу правду, — отвечаю я. — Сегодня я уже скрыл от людей в том борту состояние машины. Больше не буду.

Он смотрит на меня долго. Потом отводит взгляд первым.

— Твой экипаж, — говорит он. — Твоё дело.

Экипаж собирается у левой плоскости: Литвинов с тетрадью, которую даже здесь не выпускает, Тимка с наушниками на шее и Федя, вытирающий руки о штаны. Бондаренко — не мой, но тоже пришёл.

Трофимов говорит коротко. Стружка. На ноготь. Откуда — не знаю. Вскрывать — двое суток. Ручаться не могу.

Тишина.

Она длится дольше, чем мне хотелось бы. Я успеваю рассмотреть их всех: Литвинова, который держит тетрадь и не открывает её; Тимку, снявшего наушники совсем; Федю, у которого на ладонях ещё не сошли красные полосы от парусины.

— Вылет в ночь, — говорю я. — Отменить нельзя, перенести нельзя, второй машины нет. Идём на этой.

Федя смотрит в землю.

— А если она…

— Тогда мы это узнаем в воздухе, — говорю я. — Все вместе.

— А отказаться можно? — спрашивает Тимка.

Вопрос падает в тишину, и я вижу, как Гордеев в двух шагах поворачивает голову.

Я знаю, что положено ответить. Знаю и то, что будет с человеком, который в августе сорок первого откажется от боевого вылета.

— Спроси не меня, — говорю я. — Ты знаешь, что тебе за это будет.

— Знаю.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хотел услышать, соврёте вы или нет.

Он говорит это спокойно, глядя мне в лицо. Двадцатичетырёхлетний радист спрашивает прямо и ждёт такого же ответа.

— Не совру, — отвечаю я. — Отказаться нельзя. И я тебя не отпущу, даже если бы было можно, потому что без связи мы над водой слепые. Вот тебе вся правда.

Тимка кивает.

— Тогда я пошёл проверять питание.

— Иди.

Он уходит, и я понимаю, что только что было. Не бунт. Проверка. Он спрашивал не про отказ — он спрашивал, буду ли я и дальше говорить им, как есть, теперь, когда стало страшно.

Литвинов открывает тетрадь и что-то пишет. Я вижу, как ходит его карандаш, и точно знаю, что там за строка: время, слова Трофимова дословно и никакого «поэтому».

— Записал? — спрашиваю я.

— Записал.

— Прочитай вслух.

Он читает: техник доложил наличие металлической стружки в масле, причина не установлена, ручаться за мотор отказался, командир принял решение выполнять вылет.

— И подпись мою поставь, — говорю я.

Литвинов поднимает голову.

— Зачем?

— Затем, что, если завтра меня будут спрашивать, я не хочу вспоминать. Я хочу показать.

Он ставит мою фамилию. Ставит дату. Пыль садится на свежий карандаш, и он смахивает её ребром ладони.

Федя молчит дольше всех. Потом поднимает голову.

— Я тогда крепёж перевяжу, — говорит он. — Раз лететь. Чтобы не в воздухе думать про эту складку.

— Перевяжи.

Он уходит к чехлу. Литвинов идёт следом — не помогать, просто чтобы не стоять.

Трофимов остаётся.

— Ты правильно сделал, — говорит он мне, глядя не на меня, а на мотор. — Мне от этого не легче.

— Мне тоже.

— Я всю ночь буду у него сидеть. Пока не уйдёшь.

— Смысл?

— Смысла нет, — соглашается он. — Всё равно буду.

До вылета остаётся четыре часа, и они уходят так, как уходят все четыре часа перед ночным вылетом: незаметно и целиком.

Сразу после того, как открыли подход к аварийному борту, тягач вывел наш ДБ-3Ф из капонира на рабочую стоянку. Трофимов шёл рядом с правым мотором и держал ладонь на капоте, будто мог через металл услышать то, что не услышал днём. На стоянке оба двигателя обслужили перед вылетом. Правый осмотрели во всём доступном объёме: промыли масляную сетку, сменили масло, проверили магистрали и крепёж. Картер не вскрывали. Стружка получила чистую запись в журнале, но не объяснение.

Проверочный борт заправляют под пробку. Бензозаправщик подходит задом, шофёр высовывается и долго примеряется, потому что в темноте до плоскости легко достать бортом. Моторист стоит на крыле с фонарём, прикрытым ладонью, и командует шофёру одними пальцами.

Федя перевязывает крепёж заново, весь, а не одну складку. Я вижу его в свете переноски: он затягивает узел, дёргает, распускает и делает опять. На третий раз я не выдерживаю.

— Федя.

— Что?

— Он держал.

— Он держал днём.

Он говорит это, не поднимая головы, и продолжает вязать.

Литвинов сидит в штурманской при закрытой шторке и считает. Я заглядываю туда дважды. Первый раз он поднимает голову и говорит: «Ещё нет». Второй раз не поднимает вовсе.