Граф поневоле (СИ) - Барчук Павел

— Кричали громко, — Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. — Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил — тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.

Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.

— Потом плясали. — Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. — На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. — Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. — А после…

Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.

— А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…

— Ага, смирная, — тут же влез мой слуга. — То-то у барина синяк под глазом.

— Да какой глаз? Какой глаз? — Трактирщик вскочил на ноги. — Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.

— От поди ж ты какая брехня, — восхитился Сенька. — Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?

Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.

Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…

Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.

— Сенька, — прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, — зеркало у нас имеется?

— Дык… — Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. — Это… зеркальце-то есть…

— Неси!

Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.

Я глянул.

И, надо сказать, впечатлился.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень — лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.

Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.

Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал — сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.

— М-да, — сказал я зеркалу.

Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.

В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик — это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.

Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.

— А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? — поинтересовался я ласковым голосом.

Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.

— Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…

Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:

— Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!

Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.

Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.

Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.

— А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! — велел Гаврила Пантелеич.

— Дык… ну… вы же ж… — замямлила девка.

Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.

— Ох, ваше сиятельство, — заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.

Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.

— Не сгуби, отец родной, — продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.

— Вот дура! — обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.

— Ах ты охальник! — тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. — А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!

Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.

Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери — рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее — мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».

И вот эта живописная гирлянда — трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки — качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.

Хорошо хоть не на меня.

Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.

Передо мной образовалась куча мала.

Внизу — Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, — Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.

Все трое орали. Каждый своё.

Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.

Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.

Глава 3

Не задавайте лишних вопросов. Ответы могут вам не понравиться

Через час мы всё-таки выехали из трактира.