Негоциант (СИ) - Коллингвуд Виктор
Нам, к счастью, «Эбигейл» привезла полсотни китайских рыболовных сетей, а корзин мы и сами наплели из прутьев. Сети порезали на куски и соорудили из них нечто вроде сачков Дуремара; плетёнки насадили на шесты. И принялись этим примитивом буквально вычерпывать сельдь из океана.
Тлинкиты со своими граблями вскоре стали посматривать на наших промышленников с завистью. Во-первых, в сеть и корзину набиралось больше рыбы, а во-вторых, выходила она неповреждённой: такую можно сбрасывать в садки, и там она плавала там ещё несколько дней.
Так или иначе, ловушки, сети и союзные баты черпали сельдь и валили её на берег без передышки, а людей больше не становилось. Чайки обожрались до того, что не взлетали — сидели между кучами пешком, как голуби у ларька. Осоловелые собаки бродили по берегу с высунутыми языками, лениво поглядывая на рыбу. Мой хряк Борька дожрался до того, что не мог уже, чёрт возьми, даже хрюкать.
Я и сам поддался всеобщему безумию: приказал снять с наших «канонерок» пушки и отправить их на промысел, задействовал всех, кого можно и нельзя, — даже англичан и матросов с «Эбигейл». Рыбу солили, коптили, сушили, морозили и оставляли в садках. А она всё шла и шла.
На третий день путины Кусков доложил, что соли, привезённой «Эбигейл», скорее всего, не хватит.
— Ножей мало, Фёдор Иванович. И бочек не хватает. Коптильни забиты по самые крыши, соль тает, как снег в оттепель. Люди третьи сутки без сна валятся — вчера двое прямо на берегу легли и заснули. И это ещё не всё! — Он набрал воздуху. — Союзные роды солью просят рассчитаться, не рыбой. Рыбу, говорят, сами наловим, а вот сберечь её без вашего товара не умеем.
— И ты дал?
— А как не дать, коли обещано? Только запас, что горой казался, теперь тает с трёх концов: наши солят, союзники просят, промысловые партии требуют. Александр Андреевич уже поглядывает на меня, как на казнокрада!
Вот тебе и победа! Нет, хорошо, конечно, что мы наловили больше, чем в прошлые годы. Да не просто хорошо, а замечательно! Рабочих рук нам вечно не хватает, а за медь и еду работать на нас пойдут охотнее, чем за одну только медь! Глядишь, те же союзники Котлеана, что без запаса остались… Тут я остановил разбег мысли. «Не кажи гоп!», как известно. Сначала тот запас сделать надо, потом — победить. И лишь тогда — загадывать. И вот тут-то и отыскалась загвоздка.
В девяностые я видел, как человек разорился на куриных окорочках: взял по дешёвке целый вагон, рефрижератор сломался — и через трое суток бедолага сам приплачивал, лишь бы товар у него забрали. Чёрт знает что! Но наш запас без холодильника и соли — та же беда, только пока хорошо пахнет. А в моём распоряжении — берег, солнце и сто тысяч селёдок в час.
А тут ещё с «Эбигейл» прибежал посыльный: капитан кланяется и спрашивает, где обещанные люди, — трюмы забиты, судну стоять гружёным вредно, и вообще время — деньги. Понимаю, Джерри, самому невтерпёж! Только людей у меня один комплект, а прорех — целых три.
Уоткинс терпел два дня — мы разгрузили с него одну лишь соль, — а на третий сам пришёл просить ускорить разгрузку. Людей я ему дал — половину рабочей партии, и ни душой больше. И трюмы велел вскрывать не все разом, а по тому порядку приоритетов, что устанавливала грядущая война:
— Первым на берег — рис и прочее съестное. Второй очередью — свинец, и сразу в арсенал, под замок. Потом инструмент и сети. Выпивку — Архипычу: и байцзю эту вашу, и ром, и не дай бог кто пробку тронет — руки оторву, на хрен! А нанка с шёлком пойдут последними: роскошь, в отличие от селёдки, не тухнет.
Уоткинс, понятно, взвился: половина людей — это неделя стоянки, а для купца простой хуже шторма. Я молча развернул его лицом к берегу, к серебряным горам вдоль коптилен.
— Это, Джерри, годовой запас провизии колонии, и портится он быстрее, чем ходит твоя шхуна.
Тот покряхтел, но проникся. А чтобы последнее слово всё же осталось за ним, похвастался: из Кантона он вышел на добрую неделю позже «Невы» — и где, спрашивается, Лисянский?
— Мой корабль быстр, только с ним надо уметь управляться!
Сказано это было с такой скромностью, что хоть икону с него пиши. Шхуна у него, мол, как новая бэха без пробега, — а прочие пусть догоняют. Ну-ну! Хрен с тобой, золотая рыбка, — хвастайся! Два капитана в одной гавани — это всегда регата, даже если оба стоят на якоре.
Договорить мы не успели. С дозорной вышки заорали:
— Парус!
Полчаса прошли в смятении: непонятно было, кто это — «Нева» или англичане. Явись эскадра Фрейзера прямо сейчас, нас застали бы со спущенными штанами: канонерки разоружены, у пушек — никого, все носятся за селёдкой как угорелые.
Впрочем, парус был один — не похоже на визит целой эскадрой. Разве что послали шлюп или куттер на поиски «Клео». А чуть позже, рассмотрев рангоут, Фрол Мезенцев заорал с вышки:
— Оснастка русская! «Нева»!
«Нева» вкатилась в гавань красиво, по-парадному, и встала борт о борт с «Эбигейл». Вскоре на баркасе прибыл Лисянский: со мной поздоровался вполне любезно, а вот на Уоткинса поглядел, как ревизор на недостачу. Джерри не остался в долгу:
— Неделя форы, капитан, — и всё равно я был у клиента первым! В кают-компании на такое ставки бы принимали, как в казино.
Лисянский ответил сдержанно и по-уставному, хоть желваки его выдавали:
— Зато мой корабль, сударь, казённый и при пушках. И ходит туда, куда велит долг, а не барыш!
Видно, в Кантоне уже успели поцапаться.
С Лисянским приехал и приказчик Компании — Фёдор Шемелин, обстоятельный, с тетрадями под мышкой. Торговля, доложили они хором, прошла лучше всяких ожиданий: Кантон брал каланий мех, как голодный — хлеб. Я слушал вполуха и спросил о главном: соль есть?
Соль нашлась. Из трюма «Невы» покатили бочки, хоть и куда меньше, чем мне мечталось. Лисянский только руками развёл: у китайцев на соль государственная монополия, чужим её не продают вовсе. Эту малость он добыл у знакомого компрадора под видом корабельного снабжения, а не торгового груза.
— И на том спасибо! — Я тут же отрядил бочки к засольщикам: селёдка ждать не умеет. Матросов с «Невы» тем же вечером расписали по разгрузке и путине; Лисянский только вздохнул — против крайней нужды не попрёшь, а заготовка сельди здесь именно таковой и была!
Потом мы с ним уединились в конторе — считать. Дело небыстрое: что привезено товаром, что звонкой монетой, где деньги Компании и где мои собственные, вложенные в рейс. Тетради Шемелина оказались в идеальном порядке — хоть сейчас на аудит. К ночи картина сложилась — и она меня грела.
За вечерним чаем Шемелин выдал мне целую лекцию о кантонском торге — и слушал я его внимательно, как дети — новую сказку. Меха ушли влёт. А вот китовый ус в Кантоне не взяли вовсе: на всё, на что заморские мастера пускают ус, у китайцев есть свой бамбук — дешевле и под боком.
— Этот товар надобно с нашими кораблями в Европу отправлять, там спрос высокий и хорошую цену дадут! — заключил он.
Зато из Китая в Европу, оказывается, везут… ревень!
— Ревень⁈ — Я аж чаем поперхнулся. Надо же: кисленькая травка с бабкиного огорода, из которой компот да пироги делают. — Его-то куда?
— Медицинский товар, Ваше сиятельство, — степенно пояснил Шемелин. — Корень ревеня в Европе — первейшее слабительное, аптекари платят серебром. Через Кяхту его пудами возят.
Я сидел и мысленно чесал в затылке. Выходит, о здешней торговле я не знаю самого главного: что везти туда и что брать оттуда. Шкуры — дело верное, но рядом, похоже, лежат деньги, о которых я даже не догадываюсь. Надо садиться с Шемелиным и составлять номенклатуру — по-серьёзному, столбиками: что Китай покупает, что продаёт и почём. Торговать вслепую — это не бизнес, а форменная лотерея!
К вечеру следующего дня добрались до дальних люков «Невы». Отодвинули крышку первого — и я завис, как над сундуком с приданым. Ружья. Много ружей!
— Откуда? — поразился я. Вроде бы Китай никогда в число великих оружейных держав не входил…
