Абиссинец 1890. Том 6 (СИ) - Насоновский Сергей
Пока же повесил на крюк патронташ, портупею с шашкой и пояс с кобурой. Рядом поставил винтовку и ранец, подготовленный на случай срочного выхода. В нем постоянно должны были лежать фляга, огниво, запасная рубаха, сухие портянки и еда на пару дней.
Сначала хотел придвинуть ближе сундук, но Саша воспротивилась.
— Ну куда, Андрей? Ты же ночью сам об него убьешься. Гляди, какой он здоровый. Тут что-то поменьше надо!
— А куда его?
— Вот сюда, от двери два шага, и проход свободный останется.
Она оказалась права. Перестановки закончили уже под утро. Теперь стоило вскочить с постели, и все нужное было под рукой. Получился настоящий домашний цейхгауз. Оставалось сработать шкаф как-нибудь.
Перед тем как лечь, Саша достала коробку с деньгами. В один сверток она отсчитала деньги за патроны, в другой — за ткань и швейную мелочь.
— Это не трогаем, — распорядилась она. — Манзы придут, рассчитаемся сразу, как обещали.
— Добре. — Я улыбнулся и поцеловал молодую жену. Мне нравилось, как Саша обустраивала наш дом и следила за порядком.
Поспать удалось недолго. Утром я явился к Овсянникову. На лавке у окна сидел Денис Иванович Огородник и изучал какие-то документы. Семен уже устроился напротив атамана, грел ладони о кружку и рассказывал, как Саша в одиночку разорила пятерых китайских купцов.
Глеб Маркелович выслушал и мой доклад. Я пересказал разговор с Пассой о новых пьо и долгах, потом выложил на стол английский патрон и поведал о ночном торге на дороге.
— Значит, старик объяснил тебе все на словах, а на обратном пути вы сами убедились в расторопности китайских купцов, — заметил Огородник. — Уж сколько мы их за долговые расписки гоняли. Одни вроде себе на ус намотают, а следом другие приходят.
Овсянников достал ответ из Козловской по делу Даги и Тонги. Эпов не принял сторону ни одного из них. Пьо у Даги не изымали. Если род хотел считать его старшим по своему обычаю, российская власть вмешиваться не собиралась. Однако перед Лончаковским станичным правлением за семь дворов по-прежнему отвечал Тонга.
Собирать на русском берегу ясак для отправки в Саньсин запрещалось. Долги двух семей надлежало точно переписать, а рассчитываться пушниной они могли лишь добровольно. Ни купцу, ни Даги не дозволялось передавать манзам промысловые земли без согласования с окружным начальством. О каждом новом гасянде, прибывшем со свежим пьо, следовало докладывать отдельно.
— Выходит, победителя в том споре нет? — спросил Семен.
— А нам он и не нужен, — ответил Овсянников. — Кто у них внутри рода старший, пусть сами решают. Но власть Саньсина на нашем берегу кончилась в шестидесятом году. Пора бы всем это усвоить.
С улицы донесся скрип полозьев. У правления остановился небольшой крытый возок. Сопровождавший его казак спрыгнул на снег и помог выбраться пассажиру. Незнакомцу было лет двадцать восемь-тридцать на вид. Темный тулуп сидел на нем мешковато, под мышкой он держал кожаную папку. Из саней уже вытаскивали дорожный чемодан, длинный сверток и небольшой ящик.
— Это еще кто? — пробормотал Овсянников, выходя на крыльцо.
Незнакомец снял шапку, назвался Иваном Викторовичем Зыбко и передал бумагу атаману. Глеб Маркелович прочел первые строки, потом перечитал медленнее. Лицо его вдруг разгладилось.
— Ну наконец-то!
Такого довольного атамана я давно не видел.
Оказалось, в Лончаково дозволили открыть школу, а Иван Викторович прибыл учителем. Мало того на первое время на обзаведение выделили денег из войсковой казны. В будущем станице надо выделить участок для ловли на Уссури, и вся рыба на нем пойманная должна идти на продажу, чтобы обеспечить содержание школы, если не будет хватать, то уже прийдется сбрасываться обществу. Прошение отправили несколько лет назад, но дело никак не решалось: то станицу считали слишком малой, то денег не находилось, то не было учителей. Теперь, после образования отдельного Уссурийского войска, заново разбирали штаты и нужды станиц. Добрались и до нашего прошения.
— Кто мог, отдавал мальчишек в Венюково или Козловскую, — объяснил учителю Овсянников, пока Огородник читал бумагу. — Но это же от дома оторвать, поселить у родни или на постое. Возвращаются только на лето. Морока одна!
— Так я сам давным-давно прошение об этом отправлял, и не один раз, — добавил Денис Иванович. — Думал, под сукном и сгниет.
Зыбко, утомленный дорогой, только кивал и с интересом оглядывал станицу.
Своего здания для школы у нас не было. До лета Ивана Викторовича поселили в одной из комнат гостевого дома, а занятия решили проводить в большой горнице. Учитель осмотрел ее в тот же день.
— Тем, чьи дети нынче учатся в других станицах, сообщим, — сказал атаман. — Думаю, домой их вернут с большой радостью.
В горнице поставили длинные столы, вдоль них лавки. Из кладовой принесли ящик книг, оставленный Урсати именно для будущей школы. Небольшую грифельную доску Зыбко привез с собой. Ее повесили на стену у печи.
— До лета, думаю, перебьемся, — сказал Овсянников. — А на сходе решим, где школу ставить, и сразу с домом для учителя, чтобы потом опять углы не искать.
Иван Викторович попросил составить список детей, независимо от возраста. Набралось двадцать четыре ученика от семи до четырнадцати лет, среди них шесть девочек.
На классы детей пока не делили. Девочек решили посадить за отдельные столы. Через два дня учитель собирался проверить, кто читает, кто умеет писать и считать, а кто знает только буквы, после чего разделить учеников по отделениям.
В список попали и Кирька с Оськой. Меня атаман приставил помогать учителю в первые дни, поэтому, когда мальчишки явились разузнать про проверку, я был рядом.
— А если я уже считать умею?
Учитель посмотрел на Кирьку поверх очков.
— Вот и проверим, насколько.
— Так почитай до сотни и умею.
— А если сорок семь от восьмидесяти трех отнять?
Кирька нахмурился и принялся загибать пальцы.
— Пальцев тебе явно не хватит, — улыбнулся учитель. — Ничего, освоишь. Тут не спешка нужна, Кирилл, а усердие.
Закон Божий во время своих приездов должен был вести отец Филарет. Детям предстояли чтение, чистописание, русский язык, арифметика и церковнославянское чтение. Услышав про последнее, Оська тяжело вздохнул и что-то пробубнил под нос.
На первую проверку пришли и мы с крестным. Детей усадили за длинные столы, каждому дали лист или грифельную доску. Иван Викторович вызывал их по одному: просил прочесть несколько строк, написать свое имя, сложить или вычесть простые числа.
Кирька все-таки вычел сорок семь из восьмидесяти трех, правда, для этого исчертил половину доски палочками. Оська спотыкался на церковнославянских словах, зато легко решил задачу: сколько досок потребуется на три одинаковые лодки, если на каждую уходит двадцать шесть досок и еще половина доски.
Учитель никого не высмеивал и не ставил старших выше младших. К концу дня он разделил детей на три отделения: начинающих, читающих и тех, кому уже можно было давать задачи посложнее.
Вечером Иван Викторович еще долго переставлял лавки. Для занятий требовались полки, чернильницы и хотя бы две настоящие парты, но начинать он собирался с того, что имелось.
Следующие дни прошли спокойно. По утрам мы занимались конной подготовкой. Саша почти все свободное время шила, а я после службы помогал по дому. Луна нарастала, и об уговоре с Пассой я не забывал.
Теперь возле гостевого дома собирались не только приезжие, но и казачата с дощечками и тетрадями под мышкой. По площади часто разносились детский смех и чтение хором.
Открытие школы стало для Лончаково большим событием. Все понимали: к семнадцати годам, когда малолеток пишут в приготовительный разряд, он должен уметь читать и считать.
Через четыре дня в станицу вошел книжный обоз: три подводы под парусиновыми верхами. Везли книги, старые и свежие газеты, календари, лубки, тетради, бумагу, чернила, перья, прописи и дешевые книжонки в пестрых обложках. Овсянников разрешил торговцам разложить товар в большой горнице гостевого дома после занятий.
