Прапорщик 1914: Гнилая зима (СИ) - Градов Константин
К полуночи привезли кухню и дали горячего, и это была лучшая мысль за весь вечер, потому что люди стояли на морозе почти четыре часа, а горячее хоть что-нибудь да делает.
Ели в строю, не расходясь.
Я стоял у стены и понимал, что вижу вещь, которой в моих двадцати одном уроке нет.
У меня расписано, как довести людей до проволоки в метель и в мутную; сколько стоит минута на открытом; как режут проходы и кто меняет кого на счёт двести; как считать интервал, чтобы очередь не встала; сколько человек нужно на вынос, чтобы уложиться в час.
Всё это работает при одном условии, которого я нигде не написал, потому что оно мне не приходило в голову: что люди пойдут.
Мой способ есть способ делать дешевле то, что люди согласились делать.
Он не умеет заставить.
Приказ умеет заставить, и у приказа за спиной суд; но и приказ в ту ночь стоял в лощине пять часов и ничего не мог: нельзя вести на суд без малого четыреста человек сразу, а меньше там не стояло.
Порядок мой в ту ночь весил ровно ноль.
Тогда я обнаружил, что держу в кулаке деревянный секундомер Зотова — липовый круг со стоящей проволочной стрелкой и выжженным «Господам учёным».
На Стоходе Ланской так же держал часы, ожидая доклада, которому неоткуда было прийти. Только его часы шли.
За полчаса я перебрал всё, что умею, и не нашёл годного. Счёт отвечает на «сколько», порядок — на «как»; здесь не было решено главное: «идём».
Кончилось не силой.
В первом часу штабной уехал.
В половине второго командир полка распустил строй.
Он не повторил приказа. Это я отметил особо: он его не повторил.
Приказ, отданный дважды и не исполненный дважды, — это уже другое дело и другая статья.
Он сказал: разойдись по землянкам.
Разошлись.
Тихо, без крика, без единого слова.
К трём часам пришло распоряжение: полк с рубежа снять, кусок занять другими.
Занимали его латышские стрелки, подошедшие к рассвету. Взяли они его в шесть двадцать и потеряли, как я узнал после, четырнадцать человек.
Двести саженей. Четырнадцать человек.
Полк уходил, когда они шли.
Шли навстречу, по той же тропе, по одному, и разойтись там негде.
Они прошли мимо.
Ни те, ни другие не сказали ничего.
Я стоял у поворота и видел обе колонны. Из всего, что было в ту ночь, это разминовение далось мне тяжелее прочего.
Полк уходил четыре часа. Те же две с половиной версты.
Брать стали ночью, около четырёх.
Не строем и не облавой. По списку.
Список привезли из корпуса, и был он готов раньше, чем полк отказался.
Это я знаю точно, и знаю не по догадке: бумага, по которой брали, была писана вчерашним числом, и я видел её угол.
Приходили по двое, называли фамилию и уводили.
Никто не сопротивлялся.
Из землянок не выходили смотреть.
Один попросил взять мешок. Взял.
Другой спросил, надолго ли. Ему не ответили.
Третий спал, и его будили, и он вставал долго.
Я насчитал за полтора часа девятнадцать человек.
Сколько взяли всего, я не знаю. Говорили после разное. Говорили — под сотню по корпусу, и говорили про суд, и про то, что первых уже судили около Нового года.
Я этих чисел не проверял и здесь их называю не как счёт, а как то, что говорили.
Своих девятнадцать я записал.
Из тех восьмидесяти, что слушали меня днём в сарае, в списке было четверо.
Одного из них я узнал: он писал карандашом на ложе винтовки.
Утром четвёртого я нашёл того немолодого стрелка, который спросил у меня в сарае, сколько ещё ходить.
Нашёл не нарочно: он колол лёд у водовозной бочки, и я подошёл, потому что больше подходить было не к кому.
Он оказался унтер-офицером — я днём этого не разобрал, знаков на нём не было видно под башлыком, — и в полку он был с пятнадцатого года.
В списке его не было. Я после посмотрел дважды — и по фамилии, и по роте.
Это меня в первую минуту удивило, а к вечеру перестало: список писали в корпусе, за сутки, по донесениям, а донесений этот полк двое суток не подавал.
Брали, стало быть, по старым спискам. По тем, кого знали раньше.
Говорить он стал не сразу, а когда стал, говорил так, как говорят люди, которым не важно, чем это кончится.
И говорил он числами.
— Мы с пятнадцатого года ходили одиннадцать раз, — сказал он. — Я считал.
Он назвал одиннадцать по порядку, и по каждому сказал, чем кончилось.
Восемь раз возвращались туда, откуда вышли.
Два раза продвинулись и через сутки-двое отдали.
Один раз — вот этот, за Рождество, — взяли и держат.
— Один из одиннадцати, — сказал он. — Ежели по-вашему, ваше высокоблагородие, то это сколько на двенадцатый?
Я не ответил.
Он и не ждал ответа. Он продолжал считать, и счёт у него был свой, ротный.
В его роте по спискам стояло двести двенадцать человек, когда её пополнили осенью пятнадцатого. С тех пор через неё прошло, по его памяти, четыре состава.
Из тех, кто стоял в ней тогда, налицо девять.
— Девять из двухсот двенадцати, — сказал он. — За полтора года. И это ещё хорошая рота.
Я мог бы спросить, сколько переведено, сколько ещё в лазаретах. Вероятность двенадцатой атаки из его одиннадцати тоже не выводилась. Только девять знакомых лиц от этих поправок не стали бы двумястами двенадцатью.
Он не просил ни хлеба, ни смены, ни отпуска. Докалывал лёд и ждал, скажу ли я ещё что-нибудь.
Я приготовил довод: если не пойдут они, пойдут другие. Посмотрел на его руки и промолчал. Он и это знал.
Про то, что было в корпусе около Нового года, он сказал сам и сказал коротко, и я записываю это здесь как слышанное, а не как знание.
Что где-то левее в те дни тоже не пошли. Что оттуда брали. Что судили скоро и что кого-то уже нет.
Чисел он не назвал ни одного, и это, я думаю, была единственная минута за весь разговор, когда он говорил не по счёту, а по слуху, — и он сам это отметил, сказав в конце: за что купил, за то и продаю.
Он докалывал лёд, а я стоял.
Потом он сказал — и это было единственное, что он сказал не числом:
— Вы не сумлевайтесь. Немца мы не пустим.
И ушёл с ведром.
Я после того разговора обошёл ещё две роты и говорил с людьми, и говорил уже не про интервалы.
Спрашивал одно: чего они хотят.
Ответа, годного в бумагу, не получил ни разу.
Никто не сказал ни про мир, ни про землю, ни про то, что война не нужна. Один сказал про хлеб дома, и то не жалуясь. Двое сказали, что пойдут, если поведёт свой ротный, а не приезжий.
Все до одного сказали, что с места их не сдвинут и что немца не пустят.
Я записал это, как записывал всю зиму, и только тогда увидел: не знаю, куда эту запись деть.
Такого поля мои таблицы не знают.
К полудню за мной приехали.
Ординарец из корпуса привёз бумагу на моё имя, и в бумаге было сказано коротко: подполковнику Северцеву прибыть к производящему дознание, для дачи показаний по обстоятельствам, ему известным.
Известным.
Слово это в бумаге стоит обыкновенно и ничего дурного само по себе не значит: так пишут всякому, кого зовут дать показания.
Но я третий месяц читаю бумаги как местность и знаю, что всякое слово в них поставлено кем-то и для чего-то.
«По обстоятельствам, ему известным» — это не приглашение рассказать, что видел. Это утверждение, что он видел, поставленное заранее и подписанное чужой рукою.
Я перечёл это слово трижды и понял, что вчера ошибся в одном.
Я думал, что меня послали быть свидетелем того, что уже случилось.
Меня послали быть свидетелем того, что случится.
Всю дорогу до корпуса — три часа — я решал не то, что скажу, а то, чего не скажу.
Скажу я, разумеется, что видел. Иначе я не умею и учить себя этому не стану.
Видел я: полк, который работал исправно и не писал наверх; роты, простоявшие на морозе пять часов и не сдвинувшиеся; ротных, стоявших перед строем и молчавших; семь человек, вышедших по фамилии и поставленных обратно; восемнадцать обмороженных за ночь разговора; девятнадцать взятых по списку, писанному до отказа.
