Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий
Бадмаев одобрительно кивнул.
— Пока мы с вами думаем в одном ключе, — заметил он. — Но продолжайте, Федор Владимирович.
— Петр Александрович, а стоит ли? Вы же сами все это видите и знаете, — я сделал глоток чая из своей пиалы. — Так же вы знаете, что во время войны и после поражения всплывут на поверхность все нерешенные вопросы. Могу ошибаться в последовательности, но перечислю:земля крестьянам, ликвидации сословных привилегий, засилье иностранного капитала, что,кстати,очень не нравится русским предпринимателям.
— И вопросы эти решать будет некому? — бурят снова задал провокационный вопрос.
— Вы правы, некому.В результате российский капитал отвернется от власти, а это подорвет основы, на которых держится государство. В конце концов станет модным плевать на царскую власть, требовать ее поражения, и лозунг: «Чем им хуже — тем нам лучше», станет популярным не только среди низших слоев, но и в кругах образованных людей… А это значит, что революция неизбежна — в любой ее форме. Любые попытки спасти Российскую Империю от развала провалятся в виду новой войны.
После этих слов Петр Александрович удивленно поднял брови, а его узкие, прищуренные глаза стали почти по-европейски большими.
— Еще одна война? Аргументируйте, — потребовал он.
— Пока только предпосылки к войне, которая охватит весь мир, но они достаточны для внимательного наблюдателя. Достаточно взять ситуацию на Балканах в целом, — ответил я. — В случае аннексии Босни и Герцеговины Австрией, сразу подразумевается включение России и Турции в конфликт. Если у Турции сейчас мало возможностей как-то повлиять на развитие событий — ей дай Бог самой бы выжить, то с Россией другая история, — я вздохнул, понимая, что сейчас, в тысяча девятьсот третьем году все, что я говорю, кажется дурной сказкой, но продолжил:
— А у России, после поражения в русско-японской войне, не будет ни сил, ни возможностей хоть как-то урегулировать конфликт на Балканах. В результате «братья-сербы» будут брошены на произвол судьбы, и тут начнется самое интересное: Сербия начнет усиливать свою армию, но… при помощи Франции.Параллельно без поддержки Сербского правительства начнут самоорганизовываться террористические группы. Австро-Венгрия заявит протест против вмешательства Франции фактически во внутренние дела двуединой империи. Тут же включится в конфликт Германия. И дальше по нарастающей…
— А с чего начнется война? — снова уточнил Бадмаев. — У вас есть какие-то предположения?
— А с чего обычно начинаются войны? Чаще всего с убийства любого члена императорской семьи. Цель сербских террористов — любой австрийский чиновник. Но метить будут в представителей императорской семьи Австро-Венгрии. Скорее всего, удар будет нанесен по наследнику престола, — ответил я, как бы размышляя — не утверждая. — Но… знаете, в чем опасность прогнозов? Любых? Они имеют свойство превращаться в сценарии, и тогда становятся предсказаниями. Петр Александрович, переходите к делу. Вы же не для разговоров о политике меня пригласили?
— И для разговоров тоже, — Бадмаев смотрел на меня, будто видел впервые. И при этом словно оценивал, проверял, насколько я готов выполнить его просьбу — в чем бы она не заключалась.
Наконец, после нескольких минут молчания, он громко позвал:
— Алдар!
В дверях тут же показался его молодой прислужник.
— Господин, которого я ожидаю, прибыл? — поинтересовался Бадмаев.
— Да, дядя, — ответил парень.
— Пригласи его, — попросил Петр Александрович и, посмотрев на меня, с нажимом произнес:
— Окажите всяческую поддержку человеку, которого я вам сейчас представлю. И будем считать, что ваш долг за то, что я вылечил Ивана Васильевича, погашен.
Ответить ему не успел. Дверь снова отворилась и в комнату бесшумно проник коротко стриженый молодой человек в тонком, не по сезону, плаще и с кепкой в руках.Двигался он молниеносно, с какой-то особой, змеиной грацией. Вот только стоял в дверях — а вот уже пожимает руку Бадмаеву.
— Глеб Бокий, но зовите меня Кузьмой — это мой партийный псевдоним, — он протянул мне руку, я пожал.
Рука была твердой, рукопожатие сильным, но коротким.
— Кузьмой? — я усмехнулся. — А, может, удобнее будет называть вас Максимом Ивановичем? Или просто дядей?
Бокий замер, сначала посмотревна меня с недоверием, потом рассмеялся.
— А вы не так просты, как о вас думают, — произнес он, все еще посмеиваясь. — Приятно иметь дело с компетентным человеком. Откуда знаете все мои псевдонимы?
— Паранойи не случится? — так же с некоторой долей сарказма спросил я.
— Отнюдь, Федор, я предпочитаю играть в открытую. Ну и потом, мне точно известно все о ваших соглядатаях, и среди них нет ни одного, кто бы мог донести о ваших связях с тем же Зубатовым, — Бокий сел напротив меня, поджал ноги калачиком и сделал это легко, привычно.
— Алдар! — крикнул он и когда молодой бурят возник в дверях, попросил:
— Принеси мне чаю. Большую кружку, пожалуйста. Боюсь я из ваших мисочек пить, того гляди раздавлю, — он осторожно, едва прикасаясь большими пальцами к пиале, отодвинул ее подальше, к чайничку.
Пиалы действительно были сделаны из очень тонкого китайского фарфора.
Алдар внес большой медный чайник и кружку, в которую сразу вошло бы пол литра чая.
— С уважением лить или как? — поинтересовался парень, с трудом сохраняя невозмутимость, но в его глазах сверкнули озорные искры.
— К лешему уважение, наливай с горкой, — расхохотался Глеб Бокий.
«А он ведь здесь давно свой человек», — подумал я.
Мне вспомнилась знаменитая фотография, сделанная в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В первом ряду, в центре еще молодой Владимир Ульянов. Его тогда не называли Владимиром Лениным, и о своей роли в истории он тоже не подозревал. Рядом с ним по левую руку сидят Кржижановский и Старков. По правую руку, вытянув и скрестив ноги, удобно устроился будущий вождь меньшевиков Юлий Мартов. А вот второй ряд, справа налево, куда интереснее: Ванеев, Запорожец, Мальченко и Глеб Бокий.
Найти эту каноническую фотографию в будущем невозможно, как я думаю, даже в архивах. Мальченко убрали с фото после его расстрела по приговору коллегии ОГПУ — в тридцатом году. А вот когда именно с фотографии удалили Глеба Бокия, я не знаю. И причины тоже не знаю, не нашел никакой информации.
В печатных изданиях о нем писали много, но каждая статья утверждала что-то, противоречившее предыдущей. Общей картины об этом человеке у меня не сложилось. Пожалуй, самое детальное описание его характера и роли в революционном движении России, как бы это ни было странно, я нашел в книге «Окультисты Лубянки».
И вот сейчас я смотрю на этого человека и понимаю, что он мне нравится. Нравится своей открытостью, прямотой, умением называть вещи своими именами, не оглядываясь на мнение окружающих.
— Я буду обращаться к вам по имени, мы почти ровесники, — не попросил, а поставил перед фактом Бокий. — Я даже чуть постарше.
— Не возражаю, — ответил я и усмехнулся, подумав: «Знал бы ты, насколько „постарше“ на самом деле».
Бокий кивнул и сразу перешел к делу:
— Петр Александрович рекомендовал вас как здравомыслящего человека, который привык получать оптимальный результат от каждого своего действия, — произнес он с улыбкой.
— Это вы сейчас меня так обтекаемо обозваликорыстным трусом? — я рассмеялся. — Вам впору дипломатом работать.
— Отнюдь, — возразил Бокий. — Я только констатировал факт и обозначил лучшее качество вашего характера. Кстати, именно из-за этого выбор пал на вас.
— Мне полагается быть польщенным? — я не хотел вступать с ним в пикировку, но почему-то казалось важным почувствовать его слабые места.
— На ваше усмотрение, — Бокий улыбнулся, широко, открыто.
— Хорошо, мне нравится такой подход к делу. Тогда давайте прямо: чем я могу быть вам полезен? — мне уже хотелось поскорее завершить эту встречу, расставив все точки над «Ё».
— Если вы думаете, что я сейчас буду у вас просить круглую сумму наличными на революционную борьбу и пропаганду, то вы ошибаетесь. У нас есть свои источники финансирования, — сообщил Глеб Бокий.
