Провалы (СИ) - Птицева Ольга
Тот криво улыбнулся, но глаза у него стали льдистыми.
— Думаете, мы бросим вас одну?
— Если они останутся здесь, то они сами провалятся, — тихо, но твердо сказала Соня. — Буквально соскользнут в подвал и еще дальше, черт знает куда.
Егор наконец справился с обмякшими ногами и рванул было к Соне, но Ника мягко перехватила его и осталась стоять, неловко прижимая к себе сразу и мальчика, и кота.
— А ты? — спросила она. — Ты что, не провалишься?
— Я уже провалилась, — сказала Соня. — Это моя история. И моя сестра. — Она снова повернулась к Виктору. — Послушайте, я первый раз в жизни точно знаю, что должна сделать. Доверьтесь мне.
Виктор выдержал ее взгляд, и только тени на его лице залегли еще глубже.
— Пожалуйста, — прошептала Соня. — Я должна это сделать сама.
Виктор шагнул к ней и взял ее руку, осторожно, словно крохотную птичку. Посмотрел на ее пальцы и поднес к губам. Тихо прикоснулся к ним — не поцелуем, нет — и сразу отпустил. Потом пошарил рукой в кармане и вложил в Сонины дрожащие пальцы латунный анкер.
— Вы оставили анкер дома, но мне кажется, он нужней вам здесь, — сказал Виктор и перевел взгляд на остальных. — Егор, вставай. Идем.
Егор дернулся всем телом, как от удара.
— А Соня? Мы не можем бросить ее здесь!
— Соня знает, что делает, — сказал Виктор.
Соня смотрела, как он подхватывает Егора под руку, как Ника прижимает кота, оглядывается в последний раз и идет следом за ними. Как они поднимаются по лестнице — медленно, держась друг за друга, — и исчезают в дверном проеме, за которым еще не занялся рассвет.
Соня дождалась, пока их шаги стихнут, и повернулась лицом к подвалу. В кармане джинсовой куртки наливался тяжестью латунный анкер, Соня сжала его в руке — он был ледяным, но быстро нагревался от прикосновения ее пальцев. Из густой темноты пахло стоялой водой и едва-едва сигаретами с ментолом. А чем еще могло пахнуть там, где пряталась Ольга?
Соня вдохнула поглубже и нырнула на самое дно.
Неизвестная
Подвал пах затопленным погребом и подсохшей ментоловой жвачкой, прилепленной под ящик старого трюмо. Соня остановилась на последней ступени и подождала, пока глаза привыкнут к темноте.
Подвальная комната была обставлена так, будто ее собирали по кускам со всего дома: туалетный столик с мутным зеркалом и облупившейся рамой на нем, два стула с вылезшей наружу пожелтевшей ватой, тахта у дальней стены, а на ней горой лежали подушки с расплывающимися пятнами плесени. Со стены на Соню глядел портрет женщины в черной шляпе с белым пером, она смотрела куда-то в сторону с надменным выражением смуглого лица. Соня уставилась на нее, попыталась вспомнить, как же называется эта картина: неизвестная? чужая? безымянная? Она и не задумывалась раньше, как похожа эта женщина в рамке на Ольгу. Только чем? Темными волосами, наверное. И взглядом абсолютной незнакомки. Соня сделала шаг, под ногами захлюпало — ковер, пропитанный сыростью насквозь, слипся ворсом и почернел по краям.
Неясный свет разливался по всей комнате, вибрировал в такт тревожному гулу, что наполнял все пространство. Его источник — большое зеркало в тяжелой раме с облупленной позолотой — стоял в дальнем углу, приставленный к туалетному столику, тоже старому, с круглыми ручками на ящиках. И за этим столиком сидела Ольга.
Соня не сразу поняла, что это она.
Женщина у зеркала была ссохшейся до размеров подростка. Плечи остро выступали под тонкой тканью рубашки. Шея была слишком длинной и тонкой. Кожа на руках стала пергаментной, в желтоватых разводах, как у старухи. Паутина оплетала ножки столика, поднималась по ногам Ольги до колен, но она, кажется, не замечала, слишком увлеченная движением гребня по волосам. Гребень был костяной, в глубоких трещинах. А волосы лежали тяжелой темной волной — до поясницы, дальше, — и Ольга медленно тянула сквозь них гребень. Сверху вниз. Сверху вниз.
— Оля… — позвала Соня и испугалась своего голоса.
Ольга обернулась, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг. Но только на секунду, — а потом ее рот растянулся в довольной улыбке, уголок пересохших губ треснул, и из него засочилась густая черная кровь.
— Сонька! — Ольга развернулась на табуретке, паутина у нее на бедрах натянулась, но не лопнула, гул вокруг стал глубже и тревожней. — Ты видишь? Видишь, какие волосы у меня отросли?
Она откинула гриву через плечо. И Соня разглядела, что в зеркале отражается совсем другая Ольга — живая, румяная, с блестящими темными глазами и покатой линией округлых плеч. Та Ольга в зеркале улыбалась, и в ее улыбке была знакомая насмешка, и гордость, и что-то еще — легкое, почти детское. Соня отвела взгляд от отражения, после него смотреть на высохшую Ольгу было больно, до горячего узла в животе.
— Всегда хотела такие, — продолжала Ольга, снова беря гребень. — Помнишь, я отращивала? Три раза. А они вот сюда доходят, — она показала на ключицу, — и все. Ломаются, секутся, мама говорила, что я просто не ухаживаю за ними, а я все делала, просто у меня такие волосы были. — Она потянула гребень от корня вниз, медленно, с удовольствием. — А здесь выросли. Сколько времени прошло, не знаю. Тут время другое.
— Оля, — снова проговорила Соня, но что говорить дальше, не придумала и осталась стоять, неловко разведя руки.
— И смотри. — Ольга склонилась к зеркалу, поворачивая голову. В отражении ее лицо было свежим, с нежным румянцем на скулах. — Кожа. У меня всегда была эта дурацкая кожа — то сухая, то жирная, я столько сил на нее потратила. А здесь все само. — Она провела пальцем по щеке. — Правда, я красивая, Сонь? Скажи честно.
Соня не ответила. Пальцы Ольги тянули гребень через силу, высохшая рука плохо слушалась ее. В отражении вся Ольга исходила внутренним мягким светом, но настоящая она медленно высыхала, опутанная паутиной. Соня сделала осторожный шаг к ней, потянулась и почти дотронулась до плеча, но не решилась. Только позвала сестру еще раз.
— Оля, — сглотнула, но продолжила. — Посмотри на меня, пожалуйста…
Ольга чуть замешкалась, гребень замер на полпути. Потом она все-таки опустила руку и повернулась. Отражение в зеркале продолжило ослепительно улыбаться и вычесывать роскошную гриву, укладывая волосок к волоску.
Соня не дала себе отвести взгляд. Кожа на лице Ольги была бледно-серой, почти прозрачной — под ней просвечивали синие ниточки вен. Веки казались слишком тяжелыми. Губы стянулись в тонкую прямую линию. И глаза, темные строгие глаза Ольги, стали мутными, как вода в луже после долгого дождя.
— Ты чего такая? — спросила Ольга, голос ее осип, как от долгого молчания. — Как зомбака увидела…
На зомбака Ольга похожа не была, скорее на египетскую мумию. Соня присела на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. От Ольги пахло сухой старой бумагой и немного жвачкой. Ее взгляд блуждал по комнате, Соня попыталась перехватить его и удержать.
— Нам нужно отсюда уходить, слышишь?
Ольга втянула воздух, в груди у нее захрипело.
— Зачем? — спросила она и снова взялась за гребень. — Мне здесь хорошо.
Отражение смотрело на Соню с насмешкой, а потом подмигнуло ей и плотоядно облизало губы. Только теперь Соня поняла, что сама она в зеркале не отражается.
— Я тебе скажу кое-что, — начала Ольга. — Только обещай, что это будет секрет. Обещаешь?
— Обещаю, — прошептала Соня, чувствуя, как холод поднимается вверх по ногам.
От тоски и усталости захотелось лечь прямо на стухший ковер и зарыться в его ворс лицом, но Соня стояла и всматривалась в сухое лицо сестры, запутавшейся в паутинных лохмотьях. В зеркало Соня больше не смотрела.
— Ну смотри, Сонька, ты пообещала. Мама будет спрашивать, не говори. — Она попыталась улыбнуться, но губы ее больше не слушались. — Ко мне скоро кое-кто придет. Очень важный. Слышишь? Мой мужчина.
— Оля. — Дышать в этой влажной плесени становилось все тяжелее, Соня оперлась о край туалетного столика. — Я знаю про Сергея… Я про все знаю.
