Старая кость. Весна (СИ) - Гончарова Лина

Лина Гончарова. Старая кость. Весна

Бессмертие не приговор.

Повторяй себе это каждый раз, детка, когда умирает твой смертный возлюбленный. Когда уходит за радугу твой еще совсем крошечный кот. Когда увядает дурацкий цветок в горшке. Не приговор, но постоянное разочарование.

Сначала ты думаешь, будто вечная жизнь это вечное развитие и познание мира, ждешь, что преисполнишься всеми знаниями вселенной, и равных тебе не будет. На самом деле всё, что ты чувствуешь, это как ты тупеешь с каждым новым столетием.

Поди догони это развивающееся человечество, ещё вчера они не умели писать, а сегодня летают в небо и болтают друг с другом, глядя глаза в глаза, но находясь при этом на разных концах Земли.

А ты тупеешь и лишаешься чувств. Первый уход смертного друга это страшный удар. Сотый – всё ещё больно, но ты уже давно знаешь, как это будет. Потом уже не торопишься заводить знакомства – для них это целая жизнь, а для тебя как пятиминутная серия телесериала, не успеваешь втянуться, как всё кончается, и никакие тысячи прожитых лет не помогают принять утрату.

К черту, всех к черту. Надоело.

Но спасибо человечеству за Нетфликс.

Глава первая. Лёля

Девочке было четырнадцать лет, одиннадцать месяцев и семь дней. Ей нравилось отсчитывать свой возраст именно так, пока она еще не превратилась в совершеннолетнюю старуху с этой их унылой взрослой жизнью, обязательствами, замужеством и прочей серьезной чушью. Несерьезная чушь ровесников её, правда, тоже не увлекала. Не то чтобы девочка была зазнайкой, развитой не по годам, подростки в свои компании её просто не принимали. Не больно-то и хотелось.

Девочке пришлось переехать в Москву к матери после того, как её бабка отдала богу душу. Прошло уже два года этой новой жизни, один в один похожей на старую, только возраст нетрезвых гостей стал чуть меньше. Зато число их прибавилось, ежедневными стали пьяные посиделки, а места, где девочка могла побыть в тишине и одиночестве, не осталось. Иногда девочка даже думала, не сдаться ли ей в детдом и хоть изредка спать в собственной постели без страха, что посреди ночи на нее навалится очередное пьяное тело. Но мать и бабка запугивали её органами опеки, жуткими подростками и дедовщиной приютов, так что всё, что оставалось девочке – это терпеть.

Друзей у неё тоже не было. Девочку перевели в новую школу в тот самый мерзкий период взросления, когда дети уже сбиваются в стаи и с готовностью травят любого, кто хоть сколько-нибудь на них не похож. Особенно чужака. Особенно слабого. Добавить в этот коктейль отсутствие денег, дорогой одежды и гаджетов, и вот уже его можно поджечь и бросить в толпу. Иногда – в тайне – девочке этого очень хотелось.

Её звали Лёля.

"Как крысу моей двоюродной тётки", – ляпнула её новая одноклассница, и все засмеялись. Так и звали потом всем классом девочку нищей крысой, упиваясь собственным превосходством. Те же, кто не подыгрывал стае, считали Лёлю слишком тупой для их маленького сообщества высокодуховных и обходили её стороной. Так девочка осталась одна.

Лёля привыкла. Бесконечные гости бабки и матери научили её сливаться со стенами и не попадаться никому на глаза, быть незаметной и тихой мышкой. Крыской. Не важно.

Был вечер пятницы. Друзья матери уже стягивались в квартиру для бурных проводов рабочей недели, как будто хоть кто-то из них усердно работал. Лёля тихонько выскользнула из дома и устроилась во дворе на качелях. Майский вечер был томным и жарким, солнце обещало греть до ночи, и дотемна можно было не беспокоиться о ночлеге. Потом девочка переберется в подъезд, а ближе к утру, если повезет, и мамины друзья разойдутся, то и в квартире можно будет доспать. А если нет – всегда есть открытый чердак, его Лёля освоила в первые же пару дней переезда.

Из открытых окон во двор стекались запахи чужих ужинов, верхние ноты жареного лука, картошки и мяса, ноты сердца тушеной капусты со шлейфом из курицы гриль. Никакие цветущие яблони или дым сигарет не могли перебить этот изысканный аромат для девочки, последний раз евшей утром в школьной столовой. Лёля закрывала глаза и представляла себя в ресторане, где ей как в кино одно блюдо подают за другим, одно вкуснее другого. Склоняются официанты в белых фартуках, заботливо спрашивая, всё ли нравится гостье, и чего бы ещё ей хотелось. Ещё Лёле хотелось бы торт. Но её глаза открывались в разморенный майский двор, исчезали добрые официанты, тарелки с едой, и не было абсолютно никакого торта, оставалось одно только разочарование.

В ленивые гастрономические грезы девочки ворвался кошачий мяв. Лёля не сразу сообразила, что кот, в отличие от всего воображенного ею, был вполне настоящим. Рыжий, толстый и явно немолодой, кот спрятался за железную урну. Прижимался к земле и боязливо оглядывался по сторонам, пытаясь понять, из какого вывалился окна. По двору тем временем гуляли медленные летние люди с собаками, пугающими оконного прыгуна и не дающими сообразить, в какой стороне его дом. Кот растерянно крутил головой и мяукал тонко, отрывисто, будто звал свою кошачью мать, но она не приходила. Девочке это было знакомо.

Лёля любила животных, по умолчанию считая их лучше людей. Но бездомных любила особенно, находя в них что-то слишком близкое и понятное.

Девочка медленно подошла к коту и опустилась на землю с ним рядом, стараясь не напугать. Протянула руку. Кот понюхал ладонь и уставился на девочку круглыми желтыми глазами. Немая сцена затягивалась, и тут Лёле показалось, что она видела именно этого кота в окне их соседки, как раз такого огромного, рыжего, гревшего на солнце бока. Соседку она не знала и никогда лично не видела, хоть они и жили дверь в дверь. Но замечала тень её силуэта в окнах так же, как и её котов. Похоже, она была эталонной старой затворницей из баек про сорок кошек, возможно невменяемой и сумасшедшей. Но как бы то ни было, коту требовалось помочь.

– Давай вернем тебя домой.

Лёля взяла толстяка на руки, тяжелого, мягкого и очень теплого. Прижала его к себе, впитывая живое тепло, представляя, что это её собственный кот. Чувство было очень приятным, и ей хотелось бы простоять так до темноты, просто вобнимку с котом. Но Лёля поднялась на ноги и отправилась в знакомый подъезд. Главное не попасться на глаза ни матери, ни её нетрезвым приятелям.

Перед дверью девочка снова замешкалась. Ей стало казаться, что, как только соседка увидит кота в чужих руках, она устроит скандал, обвинит её в краже, и тогда придётся объясняться перед пьяной матерью. Возможно уворачиваться от затрещин. Она перевела дух, стараясь отогнать эти мысли, и всё-таки позвонила в звонок.

Дверь распахнулась как будто ещё до того, как Лёля отняла палец от кнопки. Кот заёрзал у неё на руках, вывернулся, спрыгнул и тут же скрылся в квартире. Лёля уже открыла рот для заготовленного "здрасьте", но за дверью никого не было, только темнота, шорохи… и сносящий с ног аромат горячих блинов. Голодный желудок сжался и отчаянно заурчал, так громко, что его могли бы услышать с самого верхнего этажа. И точно услышали в глубине открытой квартиры.

– Ну что ты стоишь, улицу греешь, давай заходи! – донесся из темноты командный старческий голос.

Прежде чем Лёля успела сообразить, ноги уже внесли её в квартиру. Дверь захлопнулась сама собой, а мимо девочки юркнули две серые тени, мазнув её голые щиколотки шерстяными боками.

Как только дверь закрылась, стало понятно, что темнота в квартире скорее была полумраком. В глубине виднелся желтый электрический отблеск, и поскольку аромат блинов исходил оттуда же, Лёля пошла на свет.

Коридор был плотно заставлен коробками и стеллажами, с полок выпирали и свешивались, цепляясь за одежду, пучки засушенных трав, углы книг, какие-то посудины и вовсе не опознаваемые в тусклом свете предметы. Отовсюду слышались шорохи, будто за стеллажами пряталось целое семейство мышей. Девочка так сосредоточилась на том, чтобы пройти осторожно и ничего не задеть, что не заметила, как добралась до входа на кухню. Лицо обдало жаром плиты и шипящей сковородки, запах ванили и блинного теста окружил Лёлю и немедленно впитался ей в волосы. А следом она заметила хозяйку квартиры.