Преступление по Достоевскому (СИ) - Рудианова Анна

Примчался Васька с горячим чаем. И Шатов забрал ребёнка, пока его жена грела руки об чашку и дула на поднимающийся из неё пар.

— А мальчика как назвали? — я погладила новорождённого по маленькой кудрявой голове, прерывая мучительную, тягучую паузу.

— Иваном, — улыбнулась Мария.

Лицо Шатова засветилось, будто внутри его включили прожектор. Да, с такой радостью можно электроэнергию вырабатывать.

— Красивое имя, — мы переглянулись с Кирилловым и поторопились выйти.

Мы казались лишними в их маленьком неожиданном раю.

Собирать мне было нечего, я уезжала налегке, взяв с собой Ваську да Шатовых. К моему огорчению, Кириллов даже не пришёл нас проводить. Только помог вещи погрузить в экипаж, да пожелал хорошей дороги.

Очень малодушно с его стороны.

Я обижалась на него ровно двадцать минут, всё время, что задерживали поезд. А потом состав тронулся, и, к восторгу Васьки, загудел.

Медленно двинулся состав вдоль перрона, прочь от страшного дождливого города.

Окно, возле которого я сидела, запотело. Я провела пальцем по конденсату, вырисовывая смайлик. Наконец-то я уезжаю. Наконец-то…

Конец всем этим дурацким сюжетом и убийствам. Вот он счастливый конец. Я прислушалась к истошному ору ребёнка и добродушному речитативу Шатова в соседнем купе.

Рана, оставленная пулей Верховенского, заныла. Я потёрла грудь и уткнулась лбом об стекло.

53.

53.

Иногда цель нужна не чтобы её достигнуть,

а чтобы к ней идти.

#МариЖизнь

Калитка была не заперта, как и входная дверь.

Я вошла, хмурясь на темноту и пустоту, прошла в пристройку. Кириллов сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Руки на коленях, спина прямая, лицо — спокойное. Такое спокойное, что мне стало страшно. На полу возле него лежал револьвер.

— Кириллов, — позвала я. Голос сорвался, вышел хриплый, чужой.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. И в его глазах — я клянусь, я видела — мелькнуло облегчение. Сглотнул, хлопнул чёрными ресницами, будто не понимая, что происходит.

— Зачем вы вернулись? — спросил он устало и безразлично.

— За тобой.

Я подошла, подняла оружие, открыла барабан — все патроны были в пазах. Я вытряхнула все пули себе в карман. Руки тряслись, еле справилась. Затем убрала револьвер в шкаф.

И только после этого села рядом с Кирилловым. Пол был ужасно холодным. Кириллов не шевелился, не возражал, не спорил, следил за мной молча и ждал.

— А если я попрошу не делать этого? — спросила я очень осторожно.

Кириллов тут же нахохлился:

— Вы так говорите, потому что боитесь, но лишь победив страх, человек станет свободным.

— Ты так меня боишься? — Тут надо бы обидеться, но на дураков не обижаются.

— Я не про вас, вы знаете…

— Тогда от чего ты так хочешь освободиться?

— От всего! От оболочки, от смятений, от соблазнов, от чувств! — Кириллов сжал кулаки и с фанатичной одержимостью уставился на меня. — Только поборов страх смерти, человек сам станет Богом! И будет новый человек! Сильнее и лучше прежнего.

— Как можно стать лучше чем прежде, если ты не даешь себе времени пожить сейчас? Ты даже не знаешь, какой ты сейчас. Всё что угодно будет лучше. Может, отложишь свою идею? — предложила невинно. А заметив, как он нахмурился, добавила. — На пару лет всего. Пока не покажешь мне, что тут и как.

— Вам моя помощь ни к чему. Вы более меня знаете, — пробормотал Кириллов, растирая себе лицо.

— Я тут поняла, что ничегошеньки не знаю, а особенно ничегошеньки не умею. Мы ведь, когда готовились к балу, могли создать двигатель внутреннего сгорания или лазер какой-нибудь. А я только языком молоть могу. Но я обязательно научусь, веришь?

— Верю, в вас такая жизнь бьётся, что вам нельзя не поверить.

— А ещё я очень бы хотела с тобой на мир посмотреть. Ты же не откажешь даме? Иначе я тебя из-под земли достану. В прямом смысле этого слова. И замумифицирую.

— Что?

— Это когда Египтяне мёртвых бинтами обматывали, они там ещё внутренности вынимали перед этим…

— А я так надеялся, что не увижу вас. — Он запнулся и неожиданно помотал головой. — Нет, не так. — Он взял меня за руку и потянул к себе. — Я боялся, что вас не увижу больше. Я должен стать выше всех сегодня, но не могу. Из-за вас не могу.

— То есть ты реально меня боялся, поэтому шугался от меня и к Верховенскому бегал? — Я возмущенно вскочила. — Зря я пришла!

— Не зря же боялся! Вы в моём смятении виноваты! — Кириллов схватил меня за руку. — Я думать ни о чем, кроме вас не могу!

— Да, в красноречии тебе нет равных. Надеюсь, это означает, что ты отказался от своей идеи?

Кириллов покачал головой.

— Нет, но я могу потерпеть ради вас. Ещё некоторое время…

Я задумалась. Уже неплохо.

Но…

— Так не пойдёт. Жить надо ради себя. А не ради кого-то.

Он моргнул. Посмотрел на меня так, будто я заговорила по-китайски.

— Сейчас ты и так Бог, — продолжила я, и голос у меня уже не дрожал, я и сама удивилась своему вдохновенному порыву, хотя сердце стучало бешено и тревожно. Я будто стояла на краю пропасти. И мне предстояло ловить тех, кто бежит по бескрайнему полю. — Ты сам решаешь, как тебе жить. Отвечаешь сам за себя — за свои решения, своё здоровье, за свои деньги, за то, чтобы тебе самому было нормально. Ты и так сам себе Бог. Все сходится.

— А если это так, то я сам выбираю…

— Вот тут промашка, остальные люди — тоже Боги. И ты не можешь выбрать что-то, что навредит мне.

— Вы путаете меня. Как мой выбор навредит вам?

— Напрямую. Я расстроюсь, буду грустить, разобью кулаки о твой лоб.

— Но если я откажусь от этого, тогда в чём смысл всей моей жизни?

— Ты можешь просто жить. Не ради меня, не ради бога, не ради какой-нибудь идеи. Для себя. — я постаралась улыбнуться. — А строить из себя бога можно и после пенсии. Сейчас надо получить всё от жизни.

Кириллов нахмурился:

— Что такое пенсия?

Я засмеялась. Громко, по-настоящему, впервые за последние дни. И так хорошо стало, весело и легко!

54.

Рукописи не горят,

потому что пропитаны душой автора.

А душу уничтожить нельзя.

#МариРукописи

Мы с Кирилловым сходили на похороны к Антону Лаврентьевичу. День выдался мерзкий — ноябрьский, сырой, с таким ветром, что зонт выворачивало наизнанку. Кириллов шёл впереди, молчал, плечи поднял к ушам, воротник пальто задрал. Я семенила следом, стараясь не отставать, потому что он ходил быстро — длинными шагами, будто куда-то опаздывал. Хотя на кладбище не опаздывают. Там вообще никуда не торопятся.

Постояли над свежей могилой, прощаясь с историей и её бесами.

Удивительно, что человек, имени которого я даже не помнила в романе, смог изменить сюжет так радикально.

— Это всё может быть совпадением, — повторял Кириллов. Ему очень не нравилась моя идея о силе хроникёра. Но ни он, ни я доказать ничего не могли.

Ставрогина посадили пожизненно в тюрьму строго режима. За него приходила на суд Дарья свидетельствовать, но только хуже сделала. Оказалось, что к Ставрогину у многих претензии, особенно когда вскрылся его поганый характер. И всё его прекрасные и двоякие действия приобрели однозначно негативный характер. Сестра Шатова — Дарья навещает Ставрогина каждый день. Она даже свидетельствовала против него. То ли помочь пыталась, то ли еще глубже утопить, чтобы уж точно не выплыл. Как бы то ни было, я стала неожиданно наследницей всего капитала Ставрогиных, я от наследства отказалась, так как и сама могу заработать.

Верховенского с его подельниками сослали на каторгу. Расследование было скорым, поверхностным, но строгим. Верховенского обвинили во всех бедах города с легкой руки губернатора, ревнующего, как оказалось, заговорщика к своей жене. Ну и поделом им всем.

Мать Ставрогина и Верховенский-старший с горя отказались от капитала, стали жить вместе, поддерживая друг друга в общей беде. Они горевали некоторое время, да и покинули город. Даже раньше, чем мы с Кирилловым.