Рыжая Фрея: История теорий дождя (СИ) - Зарубин Константин
Сверстники Фреи толпились у дальнего края загона. Там же махал телефонами выводок туристов. Туристы прикатили на двух прожорливых внедорожниках по грунтовому отростку Кольцевой. Родители Катлы проложили дорогу для потенциальных покупателей, но компания, махавшая телефонами, конечно же, не собиралась ничего покупать. Она остановилась погалдеть и поахать на каком-то языке. Поснимать себя на фоне хорошеньких лошадок и водопада, что лился со скалы по другую сторону загона.
Катла спешилась. Пролезла под оградой. Подошла к Фрее. Погладила белое пятно на внимательной морде.
«Я завтра уезжаю, — сказала она. — Надолго».
Фрея пошевелила ушами.
«Я буду учиться, — сказала Катла. — Чтобы лучше смотреть на звёзды».
Фрея понюхала рукав её ветровки. Ткнулась носом в локоть.
«Я хочу знать, как всё началось, — сказала Катла. — И чем всё кончится. Там, наверху, есть подсказки. Я буду учиться их искать».
Фрея тихонько фыркнула. Переступила с копыта на копыто. Оглянулась, словно проверяя, на месте ли скала с водопадом. Потом выгнула шею и как будто подтолкнула Катлу в бок.
«Что ты?» — не поняла Катла.
Фрея развернулась и засеменила к водопаду.
Катла побежала за ней.
Вместе они пересекли загон и остановились у ограды. Теперь водяной столб ревел и дымился всего в десяти метрах от них. Катла невольно поморщилась. Мелкие ледяные брызги покалывали лицо.
Между оградой и берегом бурлящего ручья, начинавшегося у водопада, мокла каменистая площадка шириной в несколько шагов. На ней пробивалась трава, валялся обрывок верёвки, белела выцветшая пачка из-под сигарет. Больше там ничего не было – вернее, Катла больше ничего там не видела, но Фрея не отрываясь глядела именно туда, на редкие травинки и клочья мха среди мокрых камней.
«Что это? — громко спросила Катла сквозь шум воды. На несколько секунд она напрочь забыла, что разговаривает с лошадью. — Что ты видишь?»
Ей стало не по себе. Стало до головокружения жутко, словно она разглядывала звёздное небо из уютного далёка, через безопасные стёклышки телескопа, но вдруг всё перевернулось, звёзды очутились внизу, небо оказалось бездной, и телескоп сорвался в эту бездну вместе со штативом, камерой и компьютером, а ещё пару секунд спустя она сама рухнула вслед за телескопом, и аккуратные острые точечки, высокомерно названные разноцветными карликами, начали расти, превращаясь в лохматых термоядерных чудовищ, на которых невозможно было смотреть. Но она смотрела, потому что веки больше не смыкались – век больше не было, не было даже глаз, осталось только страшное нечеловеческое зрение, обречённое видеть весь электромагнитный спектр, каждый распад атомного ядра, каждую гравитационную складку в пространстве, каждое квантовое рождение ещё одной бесконечной вселенной.
«Что ты видишь?» — повторила Катла шёпотом.
Она продолжала падать, огромные карлики становились всё огромней, среди них показалась тусклая горошина – чудовище поменьше, выгоревший белый карлик под боком у дряблого красного гиганта. Он жадно высасывал материю соседа и тяжелел, подбираясь всё ближе к пределу Чандрасекара, и за мгновение до начала цепной реакции Катла успела понять, что сейчас произойдёт: карлик взорвётся, вспыхнет ярче пяти миллиардов солнц, и во все стороны полетят его ошмётки – углерод, из которого однажды сложится её тело, и кислород, которым это тело будет дышать. Как только реакция началась и сияние сверхновой затопило половину бездны, Катла увидела, что взрыв не один. Насколько хватало её нечеловеческого зрения – а его хватало на бесконечность – повсюду вспыхивали сверхновые, и через миллиарды лет, то есть в то же мгновение, повсюду кончалось лето в северном полушарии третьей планеты звезды типа G2V, и на исходе этого лета, у стыка тектонических плит, на базальтовом острове, возле воды, падающей со скалы, повсюду стояли два живых существа, человек и лошадь, а рядом, за изгородью – что-то или кто-то ещё.
Катла не видела его, но знала, что оно не живое, потому что не может умереть. При этом оно могло смотреть — и смотрело прямо на неё. Оно разглядывало её, Катлу, в каждой из её бесчисленных вселенных и видело целиком: от первых проблесков эпизодической памяти до угасания под натиском Альцгеймера — нет, после столкновения с грузовиком в Сантьяго – да нет же, после раковой боли и долгожданной инъекции в швейцарской клинике — после короткой борьбы с новым штаммом гриппа – после бешеного страха в падающем самолёте — после тысячи разных сценариев с одинаковой концовкой.
‘Are you OK?’, услышала она, когда на мгновение перестала кричать, чтобы набрать в лёгкие воздуха для нового крика.
‘Are you OK? Why are you screaming? Are you OK? Can we help you?’
Катла повернула голову. Рядом стояла запыхавшаяся девушка, её ровесница, — высокая, полноватая, в шерстяной кофте из сувенирной лавки, с большим веснушчатым лицом. Она добежала первой. Её спутники подбегали следом: долговязый мальчик-подросток, за ним седеющий мужчина с какой-то палкой в руке, за ним сухопарая женщина с аптечкой. За женщиной семенили ещё три человека, но они отстали на половину загона, и Катла не рассмотрела их в подробностях.
‘Yes, yes, I’m OK’, ответила она, поворачиваясь к Фрее.
Фрея по-прежнему смотрела на площадку между оградой и водопадом. Её уши внимательно шевелились. Там, куда падал её взгляд, были камни, воздух, брызги, обрывок верёвки и выцветшая пачка из-под сигарет.
Катла в последний раз провела ладонью по рыжей шерсти на её спине. Потом повернулась к подоспевшим туристам.
‘I’m OK’, повторила она, не глядя в их лица. ‘I’m sorry. Thank you.’
Она сорвалась с места, обогнула туристов и побежала прочь — к Мауни, который ждал по другую сторону загона.
‘I’m sorry!’ ещё раз крикнула она на бегу, не оборачиваясь. ‘I’m sorry! I have to go!’
Нужно было вернуться домой. Собрать несобранные вещи. Попытаться заснуть хотя бы на пару часов. Они с матерью планировали выехать в Рейкьявик не позже семи утра.
— В Рейкьявике Катла задержалась всего на год.
За тот год она впервые сильно влюбилась в человека и овладела разделами математики, без которых не читаются подсказки, разбросанные в небе. Она научилась просыпаться и жить с тем, что люди неряшливо называют “разбитым сердцем”. Научилась понимать формулы, говорящие о вселенной то, что не под силу словам и воображению. Привыкла терпеть тесные сутки между минутами счастья.
Несколько раз она ездила домой, в сонный посёлок у Скагафьорда на краю Трётласкаги. На Рождество провела дома целую неделю. Безвылазно сидела в своей комнате на втором этаже, не выключая компьютер и обложившись учебниками.
Из окна её комнаты, если встать у самой стены, были видны зимние конюшни. Катла знала, что в одной из них ждёт своей пятой весны Фрея. Чтобы увидеться с ней, нужно было всего ничего: спуститься, накинуть куртку, сунуть ноги в чьи-нибудь сапоги, пять минут прошагать по морозу. Каждый раз, отрываясь от математики, чтобы поесть или сходить в туалет, Катла набиралась решимости. И каждый раз эта решимость испарялась на последних ступеньках лестницы, что вела на первый этаж.
Всё следующее лето Катла водила туристов на конные прогулки в пригороде Рейкьявика. Она знала, что осенью не вернётся в Университет Исландии. Она знала: когда лето кончится, она улетит в город Орхус на самом западном берегу Балтийского моря. Там, в одном из лучших университетов Европы, хорошо готовят людей, которые смотрят на звёзды и получают за это деньги. Кроме того, там была намного ближе родина человека, который, сам того не желая, научил её просыпаться и жить несмотря ни на что.
В полдень последней субботы августа, когда самолёт Катлы взлетел из Кефлавика и взял курс на Данию, Фрею купила шведская семья.
— Покупателей встретила мать. Отец не любил возиться с клиентами, да и в любом случае был в отъезде – провожал Катлу.
