Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
А Володя привыкал жить в квартире, напоминавшей теперь заминированное поле. В любое время дня и ночи за стеной мог разразиться грохот, от алогичной внезапности которого внутри всякий раз болезненно дергался какой-то измученный нерв. Дедовы крики переполняли соседнюю комнату, вырывались вместе с грохотом в коридор, и в этой буре тонули возгласы мамы и бабушки. Володя стискивал зубы и выходил из своей комнаты – помочь утихомирить деда, собрать разбросанные вещи… Возвращался через десять минут, через полчаса, через час – как повезет. Измученный нерв внутри дрожал, будто готовая лопнуть струна. И Володя поскорее погружался в очередную книгу о космических аппаратах. Корпел над первыми наивными чертежами. Нырял в ласковые воды воображаемого будущего, где крепкие улыбчивые люди радостно осваивали другие планеты и, конечно, давно научились лечить проклятую старость.
Так идея длительных космических перелетов стала для Володи больше, чем мечтой, больше, чем целью, – она стала способом жить, единственной возможностью примириться с корявой реальностью, где дед все больше шел вразнос: мочился на паркет, ругался матом, кидался на домашних с кулаками, твердил, будто по утрам в окна заглядывает шпион, в зависимости от дедова настроения немецкий или американский – «Так и лыбится, гад!». Несколько раз деду пытались нанять сиделок, но никто из них не продержался дольше нескольких дней. Володя привыкал к тому, что поутру возле входной двери порой приходилось разбирать баррикаду из табуреток, потому что ночью деду померещилось, будто квартиру пытались вскрыть воры. Привыкал передвигаться в собственном доме бесшумнее тени, потому что любой звук мог вывести деда из себя. Привыкал прятать все острые предметы в ящик, запиравшийся на ключ, потому что как-то раз дед с ножом кинулся на бабушку, называя ее шалавой, и только чудом не успел нанести удар. Володя оттащил деда в сторону под страшный мамин крик, от которого волосы на затылке приподнялись, будто от порыва морозного ветра.
Хотя кое к чему привыкнуть было невозможно. Однажды Володя, придя домой, увидел, как дед с приспущенными штанами бегает за бабушкой и мамой, называя их почему-то Люськами, и от вида встопорщенной стариковской плоти Володю потом еще долго подташнивало. Он тер виски, тер глаза, будто таким образом можно было стереть из памяти, как по дому бегает, мелко подпрыгивая, седой сатир, воняющий стариковским потом.
«Неужели я в его возрасте стану таким же?» – думалось со студеным ужасом; еще каких-то пятьдесят лет, и всё, вместо книг, чертежей, мечтаний о космосе – бельмо глухо бормочущего телевизора, который включали на целый день, чтобы хоть как-то занять деда, тени измученных родственников и… Что творится у маразматика в голове? Как ощущается гибель нейронов коры головного мозга? Как дед воспринимает мир вокруг? Еще старшеклассником Володя много раз задавал эти вопросы бабушке: медик ведь, кого еще спрашивать, если не ее, – но та осторожно уходила от ответа. Лишь однажды сказала: «Он сейчас там, где темно и пусто. Там, откуда он нас на самом деле не видит и не слышит».
И Володе сразу представился космический вакуум. Человек рождается в мир, будто космонавт выходит в открытый космос: мириады нейронов – тот страховочный фал, который привязывает к реальности, но год за годом нейроны гибнут, фал истончается, пока однажды не рвется, и тогда человек летит в первозданную тьму, где его тело-скафандр еще живет какое-то время, пока небытие запускает черные щупальца внутрь головы, чтобы пожрать окончательно. И все, чем человек живет, все, что он может сделать, – космические ракеты, архитектурные шедевры, научные открытия – все, все лишь свет того огня разума, который горит, пока живы недолговечные нейроны. Первые дегенеративные изменения в головном мозге начинаются уже после двадцати лет. Володя еще не внес вклад ни в один значительный проект, не говоря уж о том, чтобы построить аппарат для дальних космических перелетов, а его нейроны уже гибнут, прямо сейчас, приближая тяжелые сумерки отвратительной старости и ледяной мрак небытия.
– Старость – вот наш главный враг, а вовсе не капиталисты, – вырвалось однажды у Володи на посиделках в честь чьего-то дня рождения. Была пара человек из лаборатории, знакомые по студенчеству ребята, которые учились в параллели, и девчонка, которую Володя раньше не видел. Наташка. Темно-рыжие кудри, не модная «химия», а настоящие отливающие самородной медью упругие кольца по сторонам от розовато светящейся шеи, брызги веснушек, ускользающие зеленоватые глаза. В отношении Володи девушки обычно придерживались одной из двух линий поведения: более смелые сразу начинали флиртовать, более робкие старались на него вовсе не смотреть. Наташка не выглядела робкой. Однако явно была умной и гордой, такие осторожничают, не спешат знакомиться со слишком красивым (а значит, наверняка ненадежным) парнем. Так что обращала она внимания на Володю не больше, чем на старый сервант в углу кухни. Но после его не совсем трезвого высказывания насчет старости – слишком много тогда было шампанского на столе – вдруг прямо и открыто встретила его взгляд.
– Старость – это ужасно, – тихо, но отчетливо сказала Наташка. Ее напряженный голос пронзил беззаботные электронные проигрыши «Пути домой» группы «Земляне». Магнитофон играл слишком громко, Володя напрягся, чтобы разобрать продолжение.
– Я всю школу мечтала в мед пойти, чтобы научиться лечить старость, – почти прошептала девушка, но Володя расслышал. – Не сложилось. В химии я дуб дубом. – Сухо усмехнувшись, она постучала костяшками по столу.
Из гостей до автобусной остановки они возвращались вместе. Наташка работала инженером в бюро огромного военного завода, отравлявшего дымами север города. Родители ее жили в областном поселке, а с ними бабушка и прабабушка – обе впавшие в детство, безнадежно полоумные. Они бессмысленно бродили по дому или участку (калитку обязательно – на тугой запор!), разговаривали с давно умершими знакомыми, тянули в рот что попало, путали день и ночь, капризничали за столом, отказывались принимать лекарства. Пили и пили силы родных.
– Я пока до вуза жила с родителями, прямо чувствовала, будто бабушки пьют из меня кровь, – говорила Наташка, счищая с шарфа иней, в который обращалось ее дыхание, и Володе хотелось помочь ей, чтобы ее мягкие, клубничные на морозе губы оказались совсем рядом с его пальцами, но он не поднимал руки: рано, слишком рано. – До сих пор, как приезжаю домой, чувствую. Как думаешь, лет через сорок научатся лечить старость?
А полетит ли человек за пределы Солнечной системы через сорок лет, подумал Володя. Любую другую девушку он утешил бы оптимистичным: «Да, разумеется!» А Наташке ответил честно:
– Вот шут его знает. Скорее всего, ни черта не научатся, хотя могли бы. Потому что занимаются совсем не тем, чем надо…
Десять минут до автобуса, когда выяснилось, что они с Наташкой любят и ненавидят примерно одно и то же. Космос, наука, Стругацкие, лыжные прогулки – со знаком плюс. Приземленность, охота за заграничными шмотками, командные игры вроде волейбола – со знаком минус. И старость – оба ненавидели ее одинаково сильно. Впервые Володя смог перед кем-то вслух признаться в своем главном страхе – что не успеет сделать за жизнь ничего значительного, хотя ему было всего двадцать пять лет.
– Переводись скорее в другое место, – сказала на прощание Наташка, запрыгивая в автобус. – Ну и что, что срок распределения не вышел? Тебя возьмут в лучшее КБ, вот увидишь.
Наташка оказалась права. Правда, положенные три года Володя в лаборатории все-таки отработал, изнемогая и мечтая о том дне, когда наконец получит на руки трудовую книжку. Зато потом его взяли на работу в НИИ, принимавший участие в разработке многоразовых транспортных космических систем. Самое перспективное место из возможных, лучше только в Москве. К тому времени уже отгремела Чернобыльская катастрофа, и о ядерных ракетных двигателях говорили все тише, все осторожнее: мирный атом сполна показал свой мертвецкий оскал. Зато полным ходом шла работа над программой «Энергия» – «Буран». Именно орбитальные корабли-ракетопланы представлялись делом будущего.
