Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Володя вышел на улицу, прикрываясь ладонями от солнца – яркий свет сразу после сумерек до сих пор вызывал резкую боль, будто глаза пронзали раскаленными спицами. Под ноги ему попались осколки аптечного пузырька от спиртовой настойки, которую, видимо, распили на лавочке местные алкаши. Володя поднял осколок, машинально обтер его лацканом пиджака и с силой полоснул себе по ладони. Запоздало вспомнил: то же самое мог бы проделать и зубами. И всю дорогу обратно к даче с отвлеченным интересом смотрел, как рана затягивается – не так быстро, как он думал, но все равно зарастает на глазах.
Да, если ранение серьезное, вполне можно успеть предпринять что-то. Например, заточить кол.
В августе Володя вышел на работу. Он надеялся, что будни, полные чертежей, расчетов и обсуждений всяких узкоспециальных вопросов, космически далеких от жизни за пределами НИИ, наконец вернут его в русло привычного самоощущения. И удастся хоть на время забыть о том, что во рту у него теперь не обычные зубы, а чертовы костяные скальпели (для разрезания чужой плоти) и что на завтрак и ужин у него теперь чашка крови (человеческой). Но ничего не получилось. Весь огромный коллектив НИИ не столько работал, сколько муссировал новости и слухи. Что в кабинетах, что на испытательных стендах, что в столовой – говорили о беспорядках в союзных республиках, о Горбачеве, а еще о самом насущном – где и почем можно достать продукты. Гадали, что будет дальше. Никто не знал, что дальше. А Володя – знал. Пусть в самых общих чертах – но молчать о том было невыносимо. В его памяти о будущем зияли пустотой коридоры обнищавшего, обезлюдевшего НИИ – уже совсем скоро, через несколько лет, когда зарплату здесь не будут выплачивать по девять месяцев и люди побегут кто куда: торговать на рынки, мыть полы – куда угодно, лишь бы выжить… Какие там ядерные электродвигательные установки, какой полет на Марс!.. Конечно, Воронцовых это не коснется, они-то найдут себе место.
На время обеда Володя уходил в закрытый двор-автостоянку, и там, на одинокой лавочке, в самом затененном углу, под навесом пыльных замученных елей, просто сидел и смотрел в стену. К нему часто приходила Сабина, сидела рядом, напоминала: его хандра – нормальна, психика адаптируется, все пройдет. Володя молча кивал. Однажды он привыкнет быть чужаком-пришельцем на собственной планете, привыкнет, что его круг отныне узок – люди (нелюди) вроде Воронцовых. Несколько раз он встречал вузовского приятеля Серегу – и тот предпочитал делать вид, что не узнал Володю. Ощущалось это сродни попытке деда плюнуть ему в лицо.
Домой Володя больше не приходил, но иногда звонил матери. Та разговаривала с ним испуганно-вежливо, как с большим начальством. Твердила, что деду лучше, просила не отправлять его в лечебницу. «Да как хочешь, в самом-то деле», – отвечал Володя сквозь зубы.
В середине августа погиб в аварии певец Виктор Цой, и теперь в подсобке неподалеку от Володиной скамейки каждый день кто-то включал песни, в которых сумрачный голос мертвого человека выводил незатейливые куплеты, заедающие в памяти. Особенно часто звучало вот это: «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве, пожелай мне удачи в бою, пожела-ай мне-е – не остаться в этой траве…»
Крови тем временем выдавали Володе все меньше. Полчашки, треть чашки. Четверть. Уже только по разу в день, вечером. Поначалу Володя даже обрадовался – закончилось его обращение, и теперь-то он наконец сможет обойтись без жуткого упыриного пойла (упыриного? кажется, именно тогда он впервые осмелился хотя бы мысленно произнести это слово). Будет есть нормальную человеческую пищу – пусть невкусную, пресную (мясо, рыба, птица – тоже кровь, просто не человечья, тебе спокойнее, Володя?).
И вот тогда пришел голод. Нет, не так: ГОЛОД.
Никаких аршинных букв не хватило бы, чтобы передать всю силу того чувства, которое начало мучить Володю после сокращения кровавого пайка. В голове будто зажегся алый светодиод. Сначала он просто горел, днем и ночью, подкрашивая все, что Володя видел, мыслил, чувствовал, в кровавые тона. Володя листал на работе документацию и сглатывал, представляя вкус крови на языке. Он ехал домой – и березы вдоль трассы, уже позолоченные осенью, озаренные закатным солнцем, казались облитыми кровью, и хотелось наброситься на них, ободрать ветви, слизать кровавые отблески с каждого листа. Жили они с Сабиной по-прежнему на даче, водитель Воронцовых привозил их в город каждое утро и отвозил обратно каждый вечер, и Володя не спрашивал почему: слишком многое в последнее время ему приходилось принимать как данность.
«Это пройдет», – твердил себе Володя. Никому ничего не говорил и терпел.
Светодиод рос, разбухая, как бутон инопланетного цветка. Теперь сутки напролет в голове сияла кроваво-алая лампа. Володя плохо спал, ворочался рядом с Сабиной, тихой, неподвижной и прохладной, как утопленница. Занимались любовью они редко – и только тогда, когда Володе удавалось представить на месте Сабины Наташку. Но, по-видимому, сдержанность в таких делах вообще была характерна для того вида существ, к которому Володя теперь принадлежал.
К концу октября алый свет в голове застил все. Сосредоточиться на работе Володе удавалось лишь чудовищным усилием воли. Он с трудом отдавал себе отчет в том, что происходит вокруг, и порой не слышал, когда к нему обращались. Коллеги советовали взять больничный и провериться на малокровие и язву желудка. За какие-то пару месяцев Володя сильно исхудал, а в глазах появился мертвенный слюдяной блеск, который пугал его самого. Против воли взгляд теперь постоянно шарил по шеям окружающих – так озабоченный мужик таращится на ноги каждой встречной женщины. Ощущение чужого пульса отдавалось боем в висках. Однажды в обеденный перерыв, в столовой, Володя вдруг понял, что вполне может наброситься на стоящего перед ним в очереди человека – молоденького инженера, шею которого, длинную, свежую, как у девчонки, натер до пунцового мерцания неуклюжий ворот дешевой рубашки. Вот прямо сейчас. Схватить за плечи, дернуть к себе и… Рот наполнился вязкой слюной.
– Мне пора в психушку, – глухо сказал Володя чуть позже, нахохлившись на лавочке, сунув руки в карманы пальто, глядя на рваные хлопья первого ноябрьского снегопада.
– Все образуется, – улыбнулась Сабина, дотрагиваясь до его руки тонкими пальцами, бледными и холодными, как падающий кругом снег.
Паек в виде чашки крови Володе теперь вовсе перестали выдавать. Он и не просил. Все еще тоскливо надеялся, что как-то переможется, перетерпит, хотя теперь даже за дачную калитку выходить было страшно – ведь каждый встречный человек, кроме Воронцовых (хотя разве они люди?), вызывал ужас: воспринимался не как живое существо, а как ходячий мешок с кровью – вроде пухлых полиэтиленовых пакетов, что разморенные летним зноем горожане уносят от желтого прицепа-цистерны с надписью «КВАС». Стоит случайно проткнуть такой пакет – и жидкость ударит тугой струей, только успевай подставлять рот. Стоит проткнуть человека – и эффект будет тот же самый. Литры живительной влаги.
– Мне больно смотреть, как он мучается, – однажды вечером услышал Володя, проходя мимо гостиной, где Сабина тихо разговаривала о чем-то с отцом. Володе теперь вообще не сиделось на месте, он бесцельно шатался по дому, чувствуя себя мертвецом. Ходячим мертвецом, влекомым куда-то ядовитым красным сиянием в голове.
– Инстинкты должны запуститься сами, – прозвучал голос Воронцова. – Спешить опасно. Инстинкты должны идти впереди психики, впереди человеческой морали. Иначе – сама знаешь, что получается. Пример у нас есть.
– В конце концов инстинкты запустятся у него прямо посреди рабочего дня.
– Не думаю. Самообладание у Влада великолепное.
Знал ли Воронцов, что Володя подслушивает? Наверняка. И похвала наверняка была произнесена не без умысла. Потому что плотина молчания, которую Володя возводил с лета, внезапно рухнула. Он больше не мог бороться с тем, что поселилось в нем после обращения, – или все-таки с самим собой, освобожденным от оков смертности?
