Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Володя помолчал.
– Слушай… а тебе было когда-нибудь… ну… жаль тех, из кого ты пила кровь? Только не надо мне сейчас про животных, которых едят люди.
– Почему не надо? – с искренним недоумением спросила Сабина.
– Потому что только рыбки гурами жрут своих.
– Люди – другой вид для нас. И если уж на то пошло, именно люди пожирают представителей своего вида. Не буквально, и что с того? Не мы придумали войны, Влад. Не мы придумали концлагеря. Мы просто живем и следуем своей природе.
– Но это же люди…
– И что? Влад, ты ведь знаешь, многие люди гораздо хуже животных.
Володя почувствовал страшную внутреннюю усталость. Бесконечное бессилие. Он мог сколько угодно раз назвать прозвучавшие слова «дешевой демагогией», но у него ничегошеньки не было за душой, чтобы возразить. Он не раз удивлялся, как утонченная Сабина может делиться впечатлениями от прозы эмигрантского писателя Набокова, а затем идти пить кровь из живого человека. И вот сейчас Володя понял, во всю глубину и ширь окончательного осознания: да запросто. Подобно тому, как весьма образованный комендант какого-нибудь Освенцима сначала лично стрелял в лагерников, а затем тетешкал своего ребенка, слушал скрипичную музыку и поливал розы в саду. «В нас слишком много человеческого…»
– Ты меня не любишь, Влад?
Володя снова уставился в стену, где отблески витража затухали вместе с солнечными лучами.
– Пожалуйста, давай не сейчас, – малодушно выдавил он.
– Хорошо, – ровно произнесла Сабина и вышла из гостиной.
Володя перебрался на веранду, где просидел до темноты. Поезд на Соликамск отправится через три дня. Еще немного потерпеть. (А что дальше останется в жизни – только терпеть все свое постылое существование?..)
Плотные августовские сумерки наплывали со стороны леса, зелень выдыхала прохладу, стрекотали ночные кузнечики. Володя по-прежнему не уходил с веранды. В полутьме он мог отчетливо видеть каждый лист, слегка вздрагивающий от движения воздуха. Он поймал себя на неведомом ранее чувстве: сумерки его успокаивали. Скрадывали неизбывную тревогу, замедляли суету мыслей до тех пор, пока не оставалось лишь чистое самоощущение, бескрайнее, как звездное небо над спящими дачами. Неспешное. Вечное. «Пусть всегда буду я». Не ради ли этого самоощущения живут такие, как Воронцовы? Быть может, если просидеть в полумраке достаточно долго, в бездумном, безоценочном созерцании, то люди предстанут не более чем полными алого сока плодами на ветвях гигантского древа – человечества? Древа, за которым такие, как Воронцовы, ухаживают в своей манере, пестуя науку и сохраняя культурные достижения…
В тишину вгрызся шум автомобильного двигателя и шелест колес по гравию. Машина остановилась напротив воронцовской дачи: хлопанье дверей, голоса. Володя замер за стеной густо разросшегося девичьего винограда, увившего веранду. Сквозь щель между многослойной листвой, будто сквозь бойницу, он видел, как по дорожке от распахнутой калитки, от уазика, видневшегося в проеме, повели группу людей. У всех были завязаны глаза и рот, у всех были скованы руки за спиной. Конвоировали пленников Воронцов, брат Сабины Роберт и местный «врач», тот, что осматривал Володю во время «обращения». «Будто фашисты», – сказал бы дед.
Володя постарался даже не дышать, но его все равно заметили.
– Влад, иди сюда, – позвал Роберт. – Хватит там отсиживаться. Тут и твоя пища. Помогай давай.
Володя послушно вышел в сад, не представляя, чего, собственно, от него хотят. С десяток людей поднимался по дорожке покорно, будто скот. У всех на шеях виднелись небольшие свежие раны – следы зубов. Уже надкушенные, уже отравленные. Люди – лишь кровавые плоды. Из-за повязки на глазах они сбивались с пути или спотыкались, но конвой в лице Воронцовых и «доктора» всякий раз возвращал их обратно и не позволял упасть, а еще подгонял тычками в спину. Вокруг высились густые, старые кусты сирени, что стеной огораживали дачу от любопытных глаз, однако Володе впервые пришло в голову, что соседи никуда не донесли бы, даже если бы их увидели. Потому что все жители этой части дачного поселка, такой тихой и благочинной, скорее всего такие же, как Воронцовы.
Среди молодых мужчин, пленников, затесалась одна девушка. Неформалка: порванные сетчатые колготки, криво обрезанная в мини и кое-как подшитая юбка, косуха с чужого плеча, прическа-хвост с отчаянным начесом. Девушка то и дело останавливалась, мотала головой, а когда пленников подвели к злополучной постройке-тюрьме, девушка исхитрилась вытолкнуть тряпичный кляп изо рта и завопила с пронзительной отчетливостью громкоговорителя:
– Пустите! Мусора поганые! Чё я сделала!
Дачи отозвались тишиной. Никто не выглянул из соседних домов.
– Я просто домой ехала! Меня мама ждет! Куда вы меня?..
Роберт поймал ее и грубо запихнул ей в рот тряпку. Девушка мычала и пыталась лягаться. Воронцовы переглянулись с «врачом», тот тихо сказал:
– Нет, эта не годится.
Воронцов-старший кивнул, после чего все трое, включая «врача», дружно уставились на Володю. Остальные пленники без понукания встали на месте, будто у них кончился завод.
– Для чего не годится? – тупо спросил Володя, жалея, что не ушел в дом раньше, проклиная себя за то, что стал невольным свидетелем всей этой сцены – и что ничего, решительно ничего не мог с происходящим поделать.
– Для хранения, – скупо ответил «врач». – Ее мозг остается слишком активным.
«Это они заключение в том подвале хранением называют», – дошло до Володи. В хранилище для плодов. Плоды сезонны, мимолетны; дерево (то есть человечество) не умирает, если с него сорвать несколько плодов, все равно те опадут сами, как придет их срок. И пока Володя прокручивал все это в голове – новые, страшные для него мысли, – Роберт вдруг усмехнулся и толкнул девушку к Володе:
– Пей. До дна.
– Т-то есть?
– Ты же тут вечно голодный. Терпишь до последнего.
– Роберт, прекрати, – поморщился Воронцов. – У него не так много времени прошло с обращения.
– Но и не так мало. – Роберт смотрел Володе в глаза. – Пей.
– Может… ее просто отпустить? – пробормотал Володя, не зная, куда деваться. – Раз она не подходит? Вы же сами говорили про амнезию…
Воронцов нахмурился, «врач» хмыкнул:
– Не всегда стоит на нее рассчитывать.
Роберт не сводил с Володи колючего, как булавка, взгляда.
– Неужели Сабинка и впрямь выбрала такого слюнтяя? Недаром ты все около нашего полоумного деда околачиваешься.
– Роберт, хватит, – рассердился Воронцов.
Тот зубасто улыбнулся:
– Голодай дальше, Влад, – и привлек девушку к себе. Та силилась его оттолкнуть. Впервые Володя вот так, совсем вблизи, детально увидел, как кровопийство происходит у другого. Было в этом что-то постыдно-интимное, будто в чужом половом акте. Челюсть Роберта распахнулась так, что подбородок уперся в ключицы; синевато-белые в сумерках зубы блестели от ядовитой упыриной слюны. Казалось, в его рот запросто мог поместиться футбольный мяч. Роберт склонился над брыкающейся девушкой, зубы его сомкнулись с отчетливо слышным хрустом. Девушка дернулась и затихла. Роберт издал такой звук, какой издает человек, впившись в сочный помидор и всасывая обильно текущий сок. Володю замутило. Одна его часть – еще живая человеческая – изнемогала от отвращения, от нестерпимого, прямо-таки на телесном уровне, отторжения происходящего, другая часть – уже набравшаяся сил упыриная – изнемогала от голода. И всё вместе пустило по нервам такое напряжение, что они готовы были перегореть, будто старая проводка. Кровавое хлюпанье и чавканье звучали у Володи в ушах, даже когда все закончилось.
– Слюнтяй, – повторил Роберт, оторвавшись от жертвы и вглядываясь ему в лицо.
– Однажды ты должен будешь сам добывать пищу, Влад, – строго сказал Воронцов. – Соберись наконец. Сколько можно разводить сантименты?
Девушка-неформалка, отброшенная Робертом, мертвая, лежала у их ног. Высосанный плод. «Врач» открыл сарай – хранилище – и принялся по одному заводить туда прочих пленников, тихих, покорных, скованных упыриным ядом в их крови сильнее, чем наручниками.
