Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана
Володя вышел из-за гаражей – дальний оказался распахнут, там бормотало радио, торчали ноги автолюбителя из-под «Лады-Жигули». Спросить, что ли, у него?.. И тут из приемника раздались позывные Первой программы Всесоюзного радио и сухой голос объявил: «Указ вице-президента СССР. В связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачевым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР на основании статьи 127/7 Конституции СССР вступил в исполнение обязанностей Президента СССР с 19 августа 1991 года. Вице-президент СССР Янаев. 18 августа 1991 года».
Восемнадцатое августа, с ужасом подумал Володя. Поезд уехал вчера. Значит, в могильнике пришлось просидеть три дня… с ума сойти; Володя никак не мог привыкнуть к тому, что его восприятие времени все больше размывается. Ищут ли его Воронцовы? А может, плюнули уже? Но надежда на это была очень слабой. Купить новый билет, решил Володя. Уйти в тайгу, в тундру, просто исчезнуть. Пока в стране не начался совершеннейший хаос. Но сначала все-таки заглянуть домой, просто убедиться, что там всё в порядке, – и заодно узнать, приходили ли Воронцовы, допытывались ли о его местонахождении.
– Слыхал, чего творится? – Автолюбитель вылез из-под машины и сделал радио погромче. Ему не терпелось обсудить происходящее, пусть даже со случайным прохожим. – Ну всё, свалили Горбатого, теперь и страну совсем развалят… Ты чего, парень, бледный такой? Плохо, что ли?
– Мне давно плохо, – честно ответил Володя и поскорее пошел прочь, пока его инстинкт кровопийцы не сосредоточился на этом несчастном мужике, который и без того наверняка сопьется от безнадеги в ближайшее десятилетие.
Родной двор встретил его пустотой и тишиной: не играли дети в песочнице, не судачили старухи по лавкам. Может, было еще слишком рано. Из приоткрытых окон доносились обрывки правительственного обращения – оно с самого утра звучало по всем программам радио и телевидения. И от бесстрастного голоса диктора, от того, что изо всех окон было слышно одно и то же, из-за безлюдного двора – казалось, будто случилось нечто куда серьезнее, нежели какие-то перестановки в правительстве, нечто даже страшное. Например – будто началась война.
Однажды дед, еще не шагнувший во мглу маразма, рассказывал: день, когда объявили войну по радио, был самым страшным днем в его жизни. «Страшнее, чем когда тебя позвали на фронт?» – спросил тогда восьмилетний Володя. «Гораздо страшнее», – ответил дед с эхом давнего ужаса в голосе. Войдя в гулкий, прохладный и тоже совершенно безлюдный подъезд, Володя почему-то вспомнил именно эти дедовы слова. И еще подумал – лишь бы с дедом сейчас не встретиться. Хоть бы тот спал, чтобы можно было спокойно поговорить с матерью да обнять уже совсем слабую, хрупкую бабушку…
И тут ощущение свершившейся катастрофы коснулось Володи, будто гниющая рука мертвеца в пещере-могильнике. Дверь в его квартиру была приоткрыта. Это было немыслимо: мать никогда не забывала запирать дверь, а маразматик-дед, помешанный на теме воровства, проверял замки по десять раз на дню. Значит, что-то случилось. И нечеловечески тонкое обоняние Володи уже подсказывало ему: случилось ужасное. Непоправимое. Пахнущее свежей – впрочем, уже несколько застоявшейся – кровью.
Не чувствуя собственных ног, Володя вошел в прихожую. Новые инстинкты, уже прижившиеся в сознании, заставили его двигаться совершенно бесшумно – ни одна доска рассохшегося паркета не скрипнула под его весом. И когда он, едва дыша сквозь изморозь ужаса, хотел было заглянуть в гостиную, послышался звук шагов: из кухни показалась мать. Володя едва не сел на пол от слабости немыслимого облегчения, но тут же вновь застыл, с болью напряжения в каждом нерве. Мать на него смотрела, но будто не видела его. И передвигалась валко и бесцельно, как заводная кукла, от стены к стене. На ее шее виднелись свежие следы упыриного укуса. Упыриный яд тек по ее жилам, лишая воли, отравляя мозг. «У пожилых первый же укус вызывает необратимые нарушения в психической деятельности», – вспомнились слова Воронцова.
Безнадежность и ярость. Чувств такой силы Володя прежде не испытывал никогда. Безнадежность и ярость потекли по жилам как расплавленная сталь, выжигая все на своем пути. Прежде всего Володя все-таки запер дверь на замок. Шагнул в гостиную и увидел бабушку, обмякшую в углу пропитанной кровью кушетки, будто разодранная плюшевая игрушка. Затем увидел и деда, лежавшего у порога своей комнаты. Голова его была проломлена тяжелым мраморным пресс-папье с ленинским профилем, что валялось тут же. Среди редких стариковских волос зияла багрово-черная дыра. На паркете виднелись подсыхающие кровавые ошметки, в которых Володя не сразу опознал мозг.
Безнадежность и ярость искали выхода, как лава ищет путь к поверхности земли.
– Представь, дряхлый маразматик слишком много знал о нас. – От полузадернутой плотной портьеры в дедовой комнате отделилась гибкая тень, что ступала так же бесшумно, как Володя, и так же не имела своего запаха. – А еще он пытался сопротивляться, дурак… Привет, Влад. Знал, что ты сюда обязательно заглянешь.
– Роберт, – произнес Володя пустым, черным, космически безжизненным голосом. – Зачем?
– Что «зачем»? Я тебя предупреждал: если предашь Сабинку, будешь иметь дело со мной. В нашей семье никто никогда не предает и не бросает. А ты поступил как эти. – Роберт кивнул в сторону мертвого старика. – Как недолговечные недолюди, что годятся лишь на корм. Они предают, скачут по жизни как блохи и подыхают через несколько десятилетий. Я говорил отцу: нельзя принимать в семью обращенного. Ведь обращенные, как бы ни были похожи на нас, навсегда останутся вторым сортом.
– «Недолюди», «второй сорт», – без выражения повторил Володя. – Жаль, мой дед не успел тебе рассказать про нацистов. Ты вот что скажи, Роберт. Зачем ты так с моей семьей?
Произнося эти слова, он медленно приближался к Воронцову-младшему, а тот, заметив, слегка присел, и на его бледном треугольном лице заиграла злая полуулыбка.
– Что я вам сделал? – продолжал Володя. – Я никого из вас не убил, не покалечил. Разве что «доктору» вашему по башке врезал, да ведь таких, как вы, хрен убьешь. Я просто не хочу иметь с вами дела. Вы все мне омерзительны. Вы и ваш образ жизни. При чем тут моя семья?
– Ты бросил Сабинку, – повторил Роберт. – Опозорил нашу семью. Ты предатель. Предателей наказывают.
«Я – предатель?.. – эта мысль скользнула по краю сознания падающей звездой, что прочертила яркий след даже сквозь всю боль, ужас и ненависть. – А ведь действительно – кто меня заставлял делать Сабине предложение? Но разве ж я знал, что она за тварь?.. Хотя в любом случае, я ведь женился не на ней, а на своей карьере, черт бы все побрал!»
И такой всевыжигающей была эта мысль, так она загоняла в угол, будто залп огнемета, когда уже не сбежишь, не спрячешься – от самого себя не спрячешься! – что Володя лишь зашипел, тихо, но пронзительно, будто в горле у него проснулся клубок змей.
– Если у вас предателей наказывают, – его голос мешался с гадючьим шипением, – так убили бы меня. Да, я заслужил. Но не они. Не они! – рявкнул Володя, кидаясь к Роберту и еще не осознавая толком, что же хочет сделать.
– Ты ведь уже понял, да? – ухмыльнулся Роберт. – То, что происходит с близкими, во сто крат больнее того, что происходит с тобой. Это тебе за Сабинку, которая тебя любила, урод. Ну а ты променял ее на объедки, которые сдохнут раньше, чем новые саженцы в нашем саду вырастут в деревья…
– А это тебе за моих близких, – выдохнул Володя, метя кулаком в ухмыляющееся бледное лицо под копной черных волос. Роберт увернулся, вцепился пальцами в ворот Володиной рубашки, и они рухнули на пол, увлекая за собой стопки книг, журналов, картонные коробки из-под обуви, полные всякой всячины, и прочий пропылившийся хлам, которым была забита дедова комната. Пальцы Роберта были холодными и жесткими, а ногти еще и острыми, будто кровельное железо; они впились Володе в шею, продрали кожу, и Володя мельком подумал, что недавнее обещание Роберта вырвать ему трахею – не пустые слова, это случится в следующий же миг. Володя извернулся и впился зубами в запястье Роберта. Послышался хруст, будто он разгрызал куриный хрящ, – и Роберт с воплем отдернул руку. И тут наконец Володя ударил его кулаком в лицо и сбросил с себя.
