Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел

Я приближаюсь, подозрительно толкаю её и едва не давлюсь слюной.

То, что должно быть личной ванной комнатой при спальне, оккупировано Аполлоном — он самозабвенно нежится в воде. Он лежит в профиль, откинув голову на бортик, а его длинные мокрые волосы свисают наружу, и с них капает на пол. Обе руки покоятся на краях ванны, а длинные изящные пальцы постукивают в такт песне.

Воды с пеной недостаточно, чтобы полностью скрыть его тело, обнаженное от пупка и выше. Грудь украшена черными чернилами татуировок, плоский мускулистый живот переходит в паховую линию и…

— Шпионка, — бормочет его хриплый голос.

Я вздрагиваю и с размаху ударяюсь локтем о дверной косяк.

Он даже глаз не открыл и, похоже, не собирается поворачиваться в мою сторону. Я-то думала, он не услышал, как я вошла, но он, очевидно, просто работал на публику.

— Я только что проснулась и хочу в ванну, — недовольно отвечаю я.

Аполлон поворачивается. — Ты это сейчас спрашиваешь, найдется ли здесь место для тебя?

Я поспешно отвергаю предложение.

— Вообще-то эта ванна рассчитана на двоих.

Может, он делает это неосознанно, а может, с абсолютным расчетом, но его правая рука погружается под воду, собирая остатки мыльной пены. Скользит от живота ниже, но мне не видно, что именно он там растирает.

— Я уверен, что вы с Гермесом сможете провернуть тут одну из ваших фантазийных игр в ближайшие дни, — отрезает он сухо и резко.

Я отвечаю не подумав: — Звучит так, будто тебя это задевает. Хочешь поиграть с нами?

Аполлон каменеет, и его рука снова оказывается на виду. Пальцы вцепляются в белый бортик ванны с такой силой, словно он хочет разнести его в щепки. Он не смотрит на меня.

Проходят мгновения, которые кажутся мне бесконечными — до такой степени, что я с трудом связываю его слова с тем, что сказала ему мгновение назад.

— С тобой.

Это хриплый шепот, едва различимый, который вполне мог оказаться лишь плодом моего воображения. Я решаю сменить тему, напряжение становится невыносимым.

— В меня стреляли.

Не открывая глаз, он выгибает бровь. — И что?

— Ты не спросишь, как я себя чувствую?

Его зеленые радужки намертво приковывают меня к месту, застав врасплох. Они сканируют меня с ног до головы, несколько раз. — Ты жива. Мне кажется, с вами всё в порядке, агент Лиакос.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткая усмешка. — Ты действительно невоспитанный придурок.

— Хм… Что говорят в таких случаях? Наверное… прости?

— Ты назвал меня по имени. И прошептал, чтобы я держалась, там, в машине. Ты был невероятно заботливым.

Вот теперь его тело пробивает непроизвольный спазм. Он тут же маскирует его, но, возможно, сам не осознает, насколько чутко я слежу за каждым его движением. Насколько я не свожу с него глаз. Я научилась этому, потому что не доверяла ему, а продолжила — ради чистого визуального удовольствия.

— Так поступил бы каждый.

Я уже собираюсь развернуться и уйти — во-первых, потому что больше не могу смотреть на голого Аполлона в ванне, а во-вторых, потому что он становится еще более раздражающим, чем обычно, — как вдруг он меня окликает.

Он манит меня указательным пальцем, требуя подойти ближе. — Éla edó, astynóme. — «Подойди сюда, агент», по-гречески.

Я колеблюсь. — Opou? — «Куда?», по-гречески.

Аполлон хлопает ладонью по бортику ванны, и его лицо озаряет издевательская ухмылка.

— Káthise edó kai dóse mou tin plevrá pou pligóthikes. Chorís na me koitás, an eínai dynatón. — «Сядь сюда и повернись тем боком, куда тебя ранили. По возможности не смотри на меня», по-гречески.

Пока я иду к нему, угол обзора меняется. Я успеваю заметить паховую линию и намек на каштановые волосы внизу живота. Тут же отвожу взгляд, панически боясь, что он это заметит.

— Что тебе нужно? Я не понимаю, — признаюсь я, прежде чем опуститься на бортик ванны.

Аполлон выпрямляется. Он настолько высокий, что, даже находясь уровнем ниже, его затылок оказывается прямо у моего рта.

— Угадай, кто обрабатывал твою рану в машине, агент, — бормочет он, пока его влажные пальцы перехватывают края моей футболки и задирают её выше груди, перетянутой спортивным топом. — Дай мне проверить, всё ли там в порядке.

Подушечки его пальцев едва касаются кожи вокруг пострадавшей зоны, где наложена белая марлевая повязка. Аккуратно отклеив один край, он изучает рану.

У него настолько отрешенный вид, что он, должно быть, вообще забыл, что сидит голышом в ванне, и что мне ничего не стоит бросить на него мимолетный взгляд. И я бы действительно могла это сделать, если бы всё мое внимание не было целиком поглощено его лицом — тем, как он облизывает губы, и как сужаются его глаза, когда он осматривает меня с маниакальной тщательностью.

— Всё в норме, — шепчет он наконец, возвращая марлю на место, его пальцы на секунду задерживаются на ткани повязки.

Я с трудом сглатываю слюну, во рту резко пересохло, а в горле полыхает пожар от жажды, которую я вряд ли смогу утолить даже парой литров воды.

Когда его глаза перехватывают мой взгляд и скользят ниже, к моему всё еще обнаженному животу, его щеки вспыхивают пунцовым румянцем. Это больше не тот дерзкий парень, который развалился в ванне, насмехаясь надо мной, — это робкий, закрытый Аполлон, который пасует перед обычным зрительным контактом.

— Если разболится, прими обезболивающее.

В тот миг, когда я одергиваю футболку и закрываюсь, грудная клетка Аполлона вздрагивает, словно он со свистом выпускает весь воздух, который до этого удерживал.

— Эту повязку нужно менять? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Он снова откидывается назад, прижимаясь затылком к бортику. — Да, этим займется кто-то из ваших, думаю, они более квалифицированы. Первую наложил я, потому что в машине больше некому было, а я испу… — он осекается. — Тимос испугался, что рана куда серьезнее, поэтому попросил меня сразу её осмотреть.

Спорить с непоследовательными фразами этого парня бесполезно, поэтому я молча киваю и направляюсь к выходу из ванной, не проронив ни звука.

Я прикрываю за собой дверь, намеренно оставив узкую щелку. Затем дохожу до другой ванной, примыкающей к моей комнате, открываю и закрываю там дверь, симулируя свой уход.

На цыпочках я возвращаюсь к двери Аполлона и прижимаюсь к стене, подавшись вперед ровно настолько, чтобы шпионить через оставленный зазор.

Отсюда мне видна половина лица Аполлона, запрокинутого назад. Он приподнимает голову и с силой откидывает её обратно, словно хочет удариться и сделать себе больно.

— Блядь, — бормочет он.

Он выглядит взбешенным. Или фрустрированным. Мне тяжело понять его эмоции, тяжело даже разгадать мотивы того, что он говорит и делает. Он сплошная загадка.

Затем его мускулистая рука тянется к крану и врубает воду. На полную мощность. Яростный грохот водяной струи становится единственным звуком, заполняющим тишину, по крайней мере до тех пор, пока к нему не примешивается короткий рваный вздох.

Я едва не отшатываюсь назад от изумления.

Нет, этого не может быть. Я неправильно поняла. Он же не делает это на самом деле…

Рука Аполлона двигается вверх-вниз, и его ладонь, кажется, замерла как раз между ног, куда мой взгляд уже не проникает. Каждое движение медленное, будто он смакует ощущение, никуда не торопясь, но звуки, вырывающиеся из его горла — гортанные, животные, — звучат почти как рычание чистой ярости.

Я не могу заставить себя уйти, хотя обязана. Не могу перестать наблюдать — это зрелище одновременно первобытной маскулинности и абсолютной элегантности.

— Eísai akóma edó, astynóme? — хрипит он внезапно. — «Ты еще здесь, агент?», по-гречески.

Лукавая усмешка заставляет ямочки проступить на его щеках.

— Увидимся в гостиной, агент, тебе пора валить.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь с бешеной, смертельной скоростью. Кажется, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Мне действительно стоит дойти до своей ванной и встать под холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя.