В западне (ЛП) - Куинн Ребекка
— Блядь! Бо, сними этого грёбаного снайпера!
Я вскидываю голову на грубый приказ Дома, взгляд мечется по поляне. Я его не вижу. Ни его, ни Бо.
— Немного занят сейчас, — кричит Бо в ответ с хриплым стоном, будто из него выбило воздух.
От облегчения у меня кружится голова. Живы. Они оба живы.
А потом до меня доходит смысл слов Дома. Снайпером должен быть этот мужчина на дереве. Судя по тому, как он лежит на ветке, снизу его почти невозможно заметить. Но отсюда…
На мгновение страх сковывает мышцы.
Это безумие. Я не могу этого сделать. Я вообще ничего не могу с этим сделать. Я библиотекарь, а не какая-нибудь Солдат Джейн15. На висках и под мышками выступает пот.
Я не могу просто ничего не делать.
С усилием, в котором мне не хочется признаваться даже самой себе, я разжимаю пальцы на ветке и начинаю как можно медленнее отползать назад. Я совершенно не хочу привлекать к себе внимание. Убедившись, что забралась достаточно глубоко в листву и меня не видно, я встаю и, держась по пути за соседние ветви, пробираюсь к ближайшему дереву.
Плюс этих лесов в том, что деревья здесь растут очень густо, поэтому перебираться с одного на другое не так уж трудно, и вскоре, как мне кажется, я добираюсь до того самого, на котором засел снайпер. Когда я тихо перебираюсь на одну из соседних ветвей, пуля врезается в ствол позади меня, выбивая в древесине глубокую борозду и разбрасывая щепки.
Хватаюсь рукой за горло, пытаясь остановить крик пока он не вырвался наружу. Мне приходится трижды сглотнуть, прежде чем убеждаюсь, что сумею его подавить.
Очень надеюсь, что Дом или Бо случайно меня не убьют, пока я пытаюсь им помочь.
Застыв у самого ствола, я жду, не потревожил ли выстрел стрелка. Когда впереди ничего не меняется, я дрожащими движениями опускаюсь на четвереньки.
После короткого колебания вытаскиваю складной нож из-за пояса. Лезть с ним будет сложнее, но с оружием в руке мне спокойнее.
Самую малость.
Ветка толстая и широкая и далеко выступает над поляной, поэтому мне приходится ещё немного продвигаться сквозь облако листьев, когда я наконец замечаю снайпера. Увидев его ботинки, с облегчением выдыхаю. Несмотря на толщину ветки, я наполовину была уверена, что он почувствует, как я по ней двигаюсь, и, выбравшись из листвы, окажусь лицом к лицу со стволом оружия.
Я снова останавливаюсь примерно в четверти метрах от него, осознав, что понятия не имею, что делать дальше. Ударить его ножом? Как быстро он сможет развернуться и направить на меня эту штуку? И тут нервно понимаю, что мы находимся примерно в четырёх с половиной метрах над землёй.
Я должна что-то сделать.
Пока колеблюсь, снайпер напрягается и делает ещё три выстрела. Желудок ухает вниз, и я перестаю думать. Бросаюсь вперёд и со всей силы толкаю его ноги в сторону. Он вскрикивает, изворачивается, пытаясь удержать бёдра на ветке, но собственные резкие движения только сильнее лишают его равновесия.
Однако оружие он не выпускает.
Пушка пугает меня, и я быстро подбираюсь ближе и толкаю его в бёдра, желая заставить отпустить её.
Нижняя половина его тела соскальзывает с ветки.
Глаза мужчины расширяются от страха, и он выпускает оружие, хватаясь за ветку, когда начинает с неё съезжать, едва успев удержаться от полного падения. Пушка падает на землю и разваливается на части, а из меня вырывается всхлип, но я тут же снова сосредотачиваюсь на повисшем мужчине. Теперь, когда он так близко, я вижу, что глаза у него карие, а лицо худое и грязное. Он похож на кого-то, кто раньше мог бы заходить в мою библиотеку. Он молодой — определённо моложе меня. Он мог бы быть кем угодно.
— Помоги мне, — задыхаясь, говорит он, судорожно пытаясь найти опору на ветке. — Помоги.
Он стрелял в Бо, в Дома, — напоминаю я себе, дрожа. Он хочет их убить.
Горло сжимается. Господи, он всё ещё человек.
Я подбираюсь ближе, не понимая, собираюсь ли помочь ему выбраться или ударить по пальцам ножом, чтобы он упал. Я сейчас сама себя не узнаю. Звуки перестрелки отходят куда-то на задний план.
— Пожалуйста, — говорит он, и его карие глаза становятся мягкими и умоляющими.
Я тянусь к нему обеими руками — одной, чтобы помочь, другой, чтобы убить.
Быстрее, чем успеваю осознать, он хватает меня за запястье.
— Сука, — рычит он. — Сэму в этот раз придётся обойтись.
И резко дёргает меня на себя. Стоя на коленях, я теряю равновесие и лечу вперёд, но в последнюю секунду изворачиваюсь и пытаюсь ножом в другой руке зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы остановить падение.
Нож действительно за что-то цепляется, глубоко вонзаясь во что-то плотное и твёрдое, и рывок меняет направление моего падения. По инерции меня разворачивает и снова бросает к дереву, и я всем телом врезаюсь в спину мужчины. Нож дёргается вниз, прорезая то, за что зацепился. Что-то тёплое и влажное брызгает мне на лицо, ослепляя.
Мужчина кричит и отпускает моё запястье, выгибаясь и отбрасывая меня назад. Внутри всё обрывается, когда я понимаю, что падаю. В панике снова вскидываю руки, ничего не видя и уже не понимая, где верх, а где низ. Что-то ударяет по правой руке, и её пронзает резкая боль, затем по плечу, а потом мне удаётся зацепиться за что-то твёрдое и шершавое. Это лишь на мгновение замедляет падение, прежде чем инерция снова срывает меня, обдирая руки.
Я ударяюсь о землю и вспоминаю, что при падении нужно завалиться на бок и сгруппироваться, поэтому приземляюсь на что-то одновременно мягкое и твёрдое. Я читала об этом, о падениях, именно так вроде и нужно делать. Парашютисты так падают. Чтобы не погибнуть. Почти уверена, что читала именно это. Или, может быть, наоборот, так делать нельзя.
Всё останавливается.
Я умерла?
Не похоже, что умерла.
Я думаю о парашютистах, значит, это уже хороший знак.
На самом деле, пролежав несколько мгновений в шоке, я очень даже чувствую себя живой и очень отчётливо ощущаю, что болит буквально всё.
И ещё очень отчётливо чувствую, что никак не могу вдохнуть достаточно воздуха в ноющие лёгкие. Я не могу открыть глаза — лицо покрыто чем-то влажным и липким. Вокруг стало тихо, и я думаю, действительно ли всё стихло или я снова оглохла? Но в ушах не звенит.
Просто тишина.
Мне хочется лежать здесь и жалеть себя. Пересчитать каждую травму и понять, насколько всё плохо, прежде чем шевелиться, но это было бы глупо. Потому что кто-то наверняка выжил, и если это не мои парни…
Дрожащей рукой я вытираю с глаз жидкость, мешающую видеть — понятия не имею, куда делись мои очки, — и смотрю на пальцы. Они покрыты густой ярко-красной кровью. Даже без очков я вижу это достаточно хорошо. Дыша через нос, заставляю себя стереть остальное с лица, а затем приподнимаюсь.
Мужчина лежит подо мной.
Резко отползаю назад и не могу сдержать вскрик. Мой нож всё ещё торчит у него из спины, а сам он лежит неподвижно. Сознание будто спотыкается об эту картину. Я едва подавляю нелепое желание потрясти его и заставить проснуться.
Травмы, несовместимые с жизнью.
Разве не так говорят?
Меня мутит, и я едва успеваю отвернуться, когда меня выворачивает. Во рту остаётся жгучий кислый привкус. Но даже когда зажмуриваюсь, его тело всё равно маячит перед глазами.
Когда приступ наконец проходит, я делаю несколько глубоких, судорожных вдохов, а взгляд мечется по поляне в поисках любого движения. Кто-то наверняка это услышал. Крик, если не всё остальное. Мне нужно оружие, и нужно уходить. Сейчас.
Оглядываюсь в поисках чего-нибудь ещё. Замечаю оружие, которое он уронил у основания дерева, но нехотя отказываюсь от этой идеи. Оно выглядит сломанным, а даже если бы нет, я понятия не имею, как им пользоваться. И даже если бы знала, без очков я вряд ли смогла бы достаточно хорошо прицелиться.
Подползая ближе, я смотрю на нож, стараясь не смотреть на то, что находится под ним. Стараюсь не замечать и всё остальное. Схватившись за рукоять, морщусь от липкого ощущения. Когда тяну, нож не поддаётся, и я морщусь ещё сильнее.
