В западне (ЛП) - Куинн Ребекка
— Молодой, прекрасный Люсьен, — нежно произношу я, и его грудь вздрагивает, хотя я не слышу ни звука. Он отворачивает от меня лицо, и мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я хочу читать каждую мысль, мелькающую на его выразительном лице. — Кто бы не был потрясён встречей с Люсьеном? Солдатом, который продвигался по службе почти с рекордной скоростью. Молодым мужчиной, который, будучи уверенным в своей бисексуальности, одновременно был внутренне противоречивым свитчем с выраженной склонностью к сабмиссивной роли и сильными мазохистскими наклонностями. Это было всё равно что увидеть объявление о собственной погибели. Он должен был находиться под моей опекой как пациент высокого приоритета — а меня безумно, отчаянно к нему влекло.
После недавнего повышения я чувствовал себя хорошо. К тому моменту я уже провёл разбор с Бомонтом, Домиником и большинством остальных членов взвода, и мы неплохо поладили. Я хотел освежить свои записи перед встречей с Джейкобом после того, как прочитал об инциденте с его братом, и думал, что оценка Люсьена будет простой и понятной.
Ровно до того момента, как я увидел бесстыдный интерес, вспыхнувший в его глазах, и все тени, потребности и страхи, скрывавшиеся за ними. Я увидел эти ямочки, будто умоляющие о моём языке.
Просто и понятно, как же. Хрена с два.
Теперь этих ямочек нигде не видно. Тот мальчишка, возможно, и превратился в невероятного мужчину, но сейчас он всё ещё само воплощение уязвимости.
Я заставляю себя продолжить:
— Этот парень был жестокой насмешкой судьбы надо мной — и над моим браком, и над моей профессией. Это было за гранью абсурда. Я, тридцатипятилетний счастливый женатый мужчина, опытный психолог, испытывающий влечение к двадцатиоднолетнему пациенту. Это было… космической жестокостью, превосходившей всё, что я мог себе представить.
Прислонившись к стене, я вздыхаю.
— Поэтому, разумеется, я запер и это, отправив туда же, куда загнал свою садистскую часть. Я не мог позволить себе ни того, ни другого. Возможно, там эти фантазии могли играть друг с другом, но я был полон решимости никогда не заглядывать в эту коробку стыда, — сделав голос жёстче, я добавляю: — Ты должен понять, Люсьен. Я искренне любил свою жену, и она заслуживала верности, которую я ей обещал. А ты — ты, беззащитное, безупречное создание, заслуживал психотерапевта, которому мог доверять, который помогал бы тебе без скрытых мотивов и личной заинтересованности. Ради всех нас эту коробку нельзя было открывать.
Но, будь он проклят, Люсьен был флиртом по натуре, любопытным и постоянно испытывал границы моего самообладания. На сеансах мы, разумеется, говорили о его работе, а ещё о его сексуальности. О его страхах и тревогах из-за того, что его могут воспринимать как сабмиссива. О его собственной тяге к боли, слезам, просьбам и благодарностям, которая так идеально, отчаянно совпадала с моей. Его пересказы фантазий и желаний, от которых я сидел распухший, истекая смазкой прямо в кресле, пока покорно делал заметки. Его любопытные, голодные и абсолютно неподобающие вопросы обо мне.
Нынешний Люсьен наконец смотрит на меня пристально, но впервые я не могу его прочитать.
— Границы начали размываться. Мы с Сумин стали активнее участвовать в мероприятиях на базе. Ты начал появляться повсюду: на барбекю, благотворительных аукционах и, что хуже всего, стал часто ходить в клуб. Мне не следовало удивляться — подобных мест вокруг было не так уж много… а я слишком хорошо знал о твоих потребностях.
Сердито смотрю на него, не в силах сдержаться, вспоминая ту яростную, беспомощную панику, которую испытал, увидев его там. Губы Люсьена сжимаются, но он не отводит взгляда от моего гнева.
— Я начал водить Сумин в отдельные комнаты для наших сессий там, сам не понимая, кого именно пытался защитить. Возможно, вас обоих. Возможно, только себя, — сглатываю, и часть гнева в моём взгляде смягчается. — Я знал, что увидеть тебя таким, сломленным и заплаканным, может оказаться чем-то слишком большим, чтобы уместиться в моей коробке.
Так бы и было. Так и есть. Каждый раз, несмотря на разъедающий душу стыд, я вынужден признаваться в самых тёмных уголках собственного сердца, что он идеален. Этот прекрасный, обаятельный мужчина, чей мазохизм пронизывает его так же глубоко, как мой садизм меня. Чей озорной дух настолько стойкий и яркий, что его невозможно не полюбить.
Поэтому, хотя его крики восхитительны, а удовольствие вызывает зависимость, по ночам мне не даёт уснуть именно тот момент. Тот, когда он полностью отдаёт себя мне, когда смотрит вверх с абсолютным доверием и разбивающей сердце верой. Момент, когда я понимаю, что удовлетворил нечто глубоко внутри него, а неумолимая жажда внутри меня тоже ослабла. Это лучше любого оргазма, который я когда-либо испытывал.
И, ебать, я хочу испытать это снова. Но не испытаю. Никогда.
Это и так зашло слишком далеко.
— Сумин, конечно, заметила. Она не была дурой. И следующие три года я посвятил тому, чтобы убедить её, что никогда не воспользуюсь своим пациентом, что люблю её, что мне не нужно подпитывать тьму внутри себя.
Старая боль выплёскивается наружу, и я не могу скрыть её в голосе.
— Я говорил серьёзно, Люсьен. Правда. Даже если бы она не была моей лучшей подругой, даже если бы я её не любил, дисбаланс власти между тобой и мной был — и остаётся — слишком велик, чтобы это когда-либо могло казаться приемлемым. Но в конце концов она мне не поверила. Она ушла. Ушла, а я остался один с обещаниями, которые поклялся никогда не нарушать.
И вот оно. Самая трудная часть. И я объясню ему, хотя знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он этого не примет. Именно поэтому до сих пор я молчал.
Каждый шаг к нему причиняет боль, но я всё равно иду, пока между нами не остаётся лишь расстояние одного вдоха. Всегда близко, но этот промежуток никогда не исчезал. Проходит несколько мгновений, прежде чем он встречается со мной взглядом, с тем же напряжённым, непроницаемым выражением.
— Эти обещания до сих пор остаются обещаниями, Люсьен, даже несмотря на то, что с нашего развода прошло пять лет и случился апокалипсис. Потому что ты всё ещё слишком молод, ты всё ещё мой пациент, и у меня всё ещё есть этическая ответственность перед тобой. Я был твоим наставником и проводником, а ты спутал эти чувства с влюблённостью. Было бы неправильно воспользоваться этими чувствами.
Лицо Люсьена темнеет, словно сумеречное небо, но я не даю ему заговорить:
— Это не психологическая болтовня, Люсьен. Это называется переносом, и это вполне реальное явление, — обхватываю его подбородок, не в силах удержаться. — Я обещал своей жене, что ты не будешь моим. И когда выбрал эту профессию, я дал самому себе обещание не переходить определённые границы.
Провожу пальцами вдоль его челюсти, понимая, что, возможно, в последний раз позволяю себе это. Он напряжён и в ярости, его глаза влажны от худшего вида слёз. Горячий, мерзкий стыд сжимает и моё горло.
— С тех пор как мы начали жить здесь, я срывался больше раз, чем готов признать. Каким-то образом коробка каждый раз приоткрывается, и я снова переживаю очередную разновидность своего провала как мужа, психолога и доминанта. Ты должен понять. Это ужасно, Люсьен. То, что я с тобой делал… Я и есть тот злодей, которым всегда боялся оказаться.
— Делал со мной? — спрашивает Люсьен, и в его вопросе появляется опасная, острая грань. Его глаза вспыхивают. — Ты закончил?
Встревоженный его тоном, я хмурюсь, вглядываясь в его лицо. Не уверен, что когда-либо видел его таким.
Я киваю, и он кивает в ответ, словно мы пришли к соглашению.
— Хорошо.
Люсьен резко толкает меня назад.
— Да кем ты, блядь, себя возомнил?
Он хватает меня за рубашку и резко дёргает к себе, и я, споткнувшись, упираюсь в него. Он разворачивает нас и прижимает меня к стене. Его сила удивляет меня, хотя не должна. Просто раньше он никогда не направлял её против меня. И только теперь я наконец понимаю, что это за чувство: чистая, ничем не сдерживаемая ярость.
