Овечки в тепле - Штеллинг Анке
Притащилась Линн, шаркая ногами по крупицам песка на линолеуме.
– Попрощайся, – подсказываю я как обычно, и Линн резко сворачивает влево, чтобы протянуть руку воспитательнице, которая обрабатывает какие-то акты.
– Пока, Большая, – говорит та, и я тоже нахожу Линн хорошо подросшей и задумываюсь, не отдать ли её в школу пораньше. Ради какого такого блага мы всё ещё держим её здесь?
Она копается. Её трижды обогнали дети, за которыми пришли уже после меня.
Я снимаю пальто и сажусь на стул; рассматриваю коллажи из осенних листьев, прикреплённые к планке с крючками. Теперь уже не подписывают, где чья поделка – по причинам защиты личных данных. Об этом я слышала на родительском собрании. Детей защищают от ревнивого родительского сравнивания: теперь уже не узнаешь с первого взгляда, кто из детей в группе самый креативный. А вот того, кто дольше всех копается, надевая обувь, сразу видно.
Я ловлю на себе сочувственные взгляды.
Можете не беспокоиться! Я всё равно считаю своих детей самыми лучшими. Фокус состоит в том, чтобы в центр внимания ставить не общепринятые требования, а их самих. И вот уже они становятся героями и сияют от своей неповторимости! Какую невозмутимость проявляет Линн. С какой небрежностью волочит за собой шарф – какая-нибудь кинодива двадцатых годов ничто по сравнению с ней.
Даже вернувшись домой, я цепляюсь за эту живительную перспективу, стараюсь не растерять её, поскольку электронные устройства у всех работают, вместо того чтобы быть отключёнными через полчаса, как договорились.
Что и эволюционно-технически является единственно рациональным: ибо кто слушается предостережений и инструкций, тот не разработает ничего нового. Сопротивление полезно, прежде всего против заповедей старины. То, что компьютерные игры размягчают мозг, не доказано; правила диктует родительский страх перед непривычным. Ломайте эти правила! Обводите меня вокруг пальца!
У Джека это невинное лицо, которым он вооружается, когда встречает родителя или другого взрослого, уполномоченного его воспитывать и давать указания; Киран же косится злобно и вскидывает подбородок. Это означает: «Только подойди, только наори на меня!» – и он будет держаться против тебя и не сдастся до смерти.
У Беа тоже мобильник перед носом, она лежит на животе на своей заправленной кровати и выслушивает от какой-то ютуберши советы по макияжу. Тут я вспоминаю, что должна поступать в соответствии с топ-принципом «совета», когда говорю с детьми о школе; ещё одна вспомогательная информация, почерпнутая на родительском собрании. Не требовать, а просто давать советы и подчёркивать хорошее.
Ютуб-инструктаж для Беа: «Итак, мои дорогие, сегодня я покажу вам, как избавиться от страха и вечной застенчивости. Супер, когда ты выглядишь и ведёшь себя как все остальные, потому что тогда меньше бросаешься в глаза, за исключением тех черт, которыми ты как раз хочешь выделиться и сделаться заметной, потому что они особенно хорошо удались и положительно отличают тебя. Скажем так: они “топ”, в порядке. Например, певческий голос или декольте. Но если у вас есть что-то, чем вы действительно недовольны, то лучше попытаться об этом не думать. Потому что это ошибка, если мелкие недостатки становятся важными из-за того, что вы постоянно о них думаете. Итак, для нас альфа и омега – позитивное мышление. Например, красивые кисти рук их обладательницы вообще ни во что не ставят, тогда как это ваш козырь, “топ”. В качестве совета я бы сказала: подпирайте ими лицо, как следует выведите ваши кисти на первый план: вязаньем или жестикуляцией. Итальянки считаются красивыми, тогда как они всего лишь по-настоящему оживлённые. Вообще очень круто, когда у вас хорошее настроение. Если же сейчас у вас действительно всё плохо, то есть, скажем так, не “топ”, то я могла бы посоветовать: голову выше, ведь мода постоянно меняется. Например, густые брови были одно время безнадёжны. С ними нельзя было показаться на люди. А сегодня? Сегодня это предмет зависти. Поэтому мой совет: может, завтра будет в моде то, что сегодня вызывает у вас досаду. Может, та стерва, что задаёт тон в вашем классе, завтра сломает ногу, или все заболеют от ужасной эпидемии и неделями будут сидеть дома. В это время вы можете спокойно смастерить своё новое “Я”, такое, что свободно от страхов и устойчиво и, разумеется, чудесно и прекрасно. Я, по крайней мере, порадуюсь, если вы покажете мне большой палец и мы увидимся потом опять в новой серии “Топ-Советов” на тему “невысокие парни и бюстгальтеры с вкладышами”».
Беа приходит ко мне на кухню.
– Что у нас есть поесть?
Я не отвечаю. Иногда бывает хорошо просто поменяться ролями.
Беа садится на стул и смотрит, как я режу лук. Это срабатывает, она начинает сама:
– Я опять поругалась с Лолой.
– Из-за чего? – Очень осторожно. Вскользь, незаинтересованно.
– Она сказала, что едет учить испанский язык на Мальорку.
Я смеюсь. И одновременно плачу. Из-за лука.
– Всё дело, возможно, в том, куда едешь, – говорю я и бросаю лук в кастрюлю. Он шипит, из-за этого я даже не слышу Беа. – Что ты сказала?
– Что там у неё живёт бабушка, и она едет к ней!
– Ах, вон оно что. Тогда дело, возможно, не в испанском языке. Там все наверняка говорят по-немецки.
– Лола сказала, что нет, и что она, в конце концов, там уже была, а я нет, и вообще, что она сказала это только в шутку – но это не так, это она сказала только потому, что и другие над ней засмеялись, но перед этим она говорила вполне серьёзно и без всякой иронии.
– Фу, – говорю я.
– Это же свинство, – говорит Беа. – А я получаюсь вроде как простофиля.
– С чего это ты простофиля?
– Потому что я ей сказала: Признайся, ты говорила это всерьёз. А она такая: Ни в чём я тебе не признаюсь.
И я стою такая, как дура, будто всегда нарываюсь на спор и хочу выиграть. Притом что она сама хочет выиграть!
– Да оставь ты её. Скорее всего она и сама знает, что ты права.
– Но говорит она всегда какую-нибудь чепуху.
– А ты больше не слушай её.
– Как же мне с ней дружить, если я не стану слушать, что она рассказывает?
– Гм, да. Хороший вопрос.
– Я не хочу быть такой. Но мне постоянно бросается в глаза! Она говорит «по-идиотски», а ты говоришь, что не надо говорить «идиотски». И вот я ей: Зачем ты говоришь «по-идиотски», я-то думала, ты политкорректный человек. Она отвечает: А какая тут связь? Я говорю: Ну, «по-идиотски» происходит от названия болезни. Она говорит: Не, это чепуха. Я говорю: Не чепуха, а правда. Она говорит: Не-е, я бы знала. Я говорю: А откуда же ещё? А она: Да мне плевать. Я говорю: Вот именно что. Она говорит: Что «именно что»? Я говорю: Тебе всё равно, тебя это не интересует, ты этого не знаешь и говоришь просто так. Она говорит: Да, вот именно, это тотально по-идиотски.
– О боже, дорогая. Какая жалость.
– Я не хочу быть такой, – говорит Беа. – Но мне приходится.
«Дорогая Вера, могу представить, насколько я тебе обрыдла, если ты раз и навсегда хочешь избавиться от моего отвратительного всезнайства, но при чём здесь, скажи на милость, дети? Ты же знаешь, что они намертво связаны не только со мной, но и с квартирой, и разрыв договора аренды касается и их тоже. Я так и слышу детсадовское “сама виновата, вот и расплата”, но так нельзя, Вера, ты не такая.
Или я ошибаюсь? Что, Франк такой? Да, возможно. А ты привязана к нему. Так что забудь, что я сказала, я не отошлю это письмо».
Я хочу сказать Беа, чтобы она оставила это, махнула на это рукой, сосредоточилась на себе самой, на своих задачах, на своей работе.
Поленница, которую Свен соорудил тогда в Лауэли за две недели трудов, была высотой мне до подбородка, и у Свена остались мозоли на правой ладони и ссадины на обеих руках.
В моей книге получилось ровно двести машинописных страниц, и ту сцену, где героиня стригла волосы ребёнку своей подруги и нечаянно порезала ему ухо, я переписывала несколько раз, а потом всё-таки совсем убрала.
