Авангард (ЛП) - Халле Карина

— Я сказала тебе правду! — кричу я. — Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…

Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.

— Я сказала, что люблю тебя.

На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.

— Ты не имеешь права это использовать, — тихо говорит он. — Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.

— Я не пыталась спастись, — толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. — Я пыталась спасти тебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…

У меня срывается голос, и я ненавижу это.

— Ты позволил мне упасть.

— Я поймал тебя.

— Но сначала ты меня уронил.

— И я знал, что поймаю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.

Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже себя ненавижу.

Затем я целую его.

Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.

Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус — как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.

Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.

Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее — с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.

Отлично. Я хочу этих синяков.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я в его губы.

— Ты повторяешься, — он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. — Может, я тоже тебя ненавижу.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Тогда трахни меня.

Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе — я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

— Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. — Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит в меня — без нежности, один жёсткий толчок, который зажимает меня между его телом и окном и выбивает воздух из лёгких.

Я вскрикиваю, от желания, от страха, от всего сразу. В ответ он кусает меня за шею и тянется вперёд, рывком стягивая мою майку, груди вываливаются наружу. Он сильно сжимает один сосок, а затем снова прижимает к окну.

Боже, помоги мне — единственное, что действительно удерживает меня на весу, — это его член.

Его бёдра двигаются резкими, карающими толчками, и я принимаю это — принимаю его — потому что это единственный вариант контакта, который у нас остался. Единственная честная вещь между нами. Он полон ярости, и я в бешенстве, и мы оба настолько сломленные, что это лучшее, на что мы способны.

— Посмотри вниз, — рычит он мне в ухо.

Я смотрю — мимо пальцев ног, вниз, на улицу далеко внизу. Машины — как игрушки. Люди — как точки. Мы зависли над пустотой, удерживаемые только его силой, и он так глубоко внутри меня, что я не могу понять, где кончаюсь я и начинается он.

— Вот что ты со мной делаешь, — его голос беспощаден, зубы покусывают мою шею. — Ты сводишь меня с ума. Ты делаешь меня опасным. Я сбросил тебя с небоскрёба, потому что больше не верю ни единому твоему грёбаному слову, но я всё равно… — он толкается сильнее, и я стону, трещина в стекле становится длиннее. — Я всё равно не смог позволить тебе упасть.

— Так не притворяйся, что любишь.

— Я и не притворяюсь, — его зубы скользят по моему плечу. — Это что-то похуже.

Как бы то ни было, он трахает меня так, словно пытается что-то вырезать, словно если он проникнет достаточно глубоко, то сможет вытравить из себя весь яд, который я в него влила. И я позволяю ему это — прижимаясь к треснувшему стеклу, встречая каждый его грубый толчок, потому что сама пытаюсь сделать то же самое.

Выжечь это. Вытрахать это. Освободиться от того, что не отпускает, что опутало нас, как двух охотников, попавших в одну и ту же проклятую ловушку.

— Я мог позволить тебе упасть, — тяжело дышит он. — Я должен был.

— Но ты не позволил.

— Нет, — его подбородок опускается мне на плечо, глаза плотно зажмурены, будто всё это причиняет боль. — Я никогда, блять, не смогу.

Я кончаю первой — внезапно и жестоко, так сильно, что вижу звёзды, и чувствую, как он следует за мной мгновение спустя. Он зарывается в меня до основания и стонет мне в шею, и на несколько секунд мы просто два человека, уничтожающих друг друга в ночном воздухе.

Когда всё заканчивается, никто из нас не двигается. Мы зависли.

Его дыхание сбито. Стекло треснувшее и холодное прижимается к моей груди, он всё ещё внутри меня, и я понятия не имею, что всё это значит.

Он медленно выходит, и я чувствую потерю — как будто что-то отрывают от меня.

Никто из нас не говорит ни слова.

Он молча относит меня обратно на крышу — мы два призрака, которые только что пытались сломать друг друга и не смогли, — и осторожно ставит меня на твёрдый бетон.

Я поправляю трусы. Заправляю грудь обратно в майку.

Изо всех сил стараюсь не смотреть на него, потому что не уверена, разрушит ли меня это или нет.

— Мия… — начинает он.

— Оставь, — говорю я ему. — Нам больше нечего друг другу сказать.

И мы стоим там, в темноте, дышим, истекаем кровью из ран, которых никто из нас не видит.

Ничего не исправлено. Ничего не прощено.

Просто мы живы. Каким-то образом.

Пока что.

ГЛАВА 36

МИЯ

Авангард возвращает меня на лифте в пентхаус и усаживает на диван, укутывая в большое мягкое одеяло. Воздух здесь блаженно тёплый, но я не уверена, когда перестану чувствовать холод снаружи — он словно проник до самых костей. Затем Нейт отступает, создавая дистанцию между нами.

Это похоже на то, будто я пережила клиническую смерть. Нет, чёрт возьми, я умерла, а он каким-то образом вернул меня к жизни. И теперь я в его пентхаусе, словно заново учусь быть человеком.

Он чуть не убил меня.

Поймал.

И вот мы здесь.

С этого момента я должна начать всё сначала?

— Хочешь выпить? — спрашивает он.

Я киваю — в горле сухо, как в пустыне — и он идёт к бару. Наливает два бокала виски, что выглядит поразительно, учитывая, что он всё ещё в своём супергеройском костюме, и приносит один мне.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру бокал.

Я вздрагиваю.

Он замечает и на мгновение выглядит удручённым, прежде чем сесть в кресло напротив и уставиться на янтарную жидкость в своём бокале.