Волк и корона крови (ЛП) - Мэй Элизабет
— Вы бы все умерли от скуки, не будь меня рядом, чтобы развлекать, — пинаю сапогом брошенный шелковый халат. — Но начинать оргию без меня? Грубовато.
Лицо Аркадии сморщивается.
— От тебя разит, как от скотобойни, трахнувшей клоаку. Смой это, и, возможно, в следующий раз подумаю о приглашении. Никто здесь не хочет использовать кровь вместо смазки. У нас есть стандарты.
— Стандарты переоценены. Спроси Элиаса.
Элиас смеется.
— Не слушай ее. По-моему, образ «дикого зверя прямиком с охоты» тебе к лицу.
Его сила касается моей кожи тонким щупальцем похоти. Теплым. Настойчивым. Не то чтобы неприятным, честно говоря, но за столетия я выработал иммунитет.
— Мило, — откликаюсь, стряхивая чары. — Прибереги эту дрянь для того, кто еще не видел твой член.
Раскат грома привлекает мое внимание к дворцу: над высочайшими шпилями сгущаются грозовые тучи. Добра это не сулит.
— Стоит ли спрашивать, что за дерьмо засело королю в задницу? Говорит, хочет, чтобы я кого-то убил.
Габриэль потирает переносицу.
— Понятия не имею. Чуть не оттяпал мне руку, когда попытался доложить о пограничных патрулях. Судя по всему, мы — бездарные дети, неспособные найти собственный зад с картой и компасом.
— Есть добровольцы зайти со мной?
Элиас взрывается смехом.
— Пас. Мне мое лицо нравится таким, какое оно есть. Ты сам по себе.
Все соглашаются.
— Трусы, — бросаю я.
Их голоса преследуют меня через всю площадь. Элиас орет что-то о том, как расцелует мой истерзанный труп. Аркадия и Веспера заключают пари, на каких воротах моя отрубленная голова будет смотреться лучше всего — у западных есть некий драматический шарм, но ничто не сравнится с восточными на рассвете.
У дам есть вкус, отдаю должное.
Едва переступаю порог фойе, как сила Алексиоса врезается в меня. Темная. Бурлящая. Будто стоишь лицом к лицу с ураганом. Вдыхаю ее, позволяя электрическому жалу обжечь глотку.
Дворец гудит от шума. На каждом шагу дорогу преграждают кучки демисов в шелках и драгоценностях. Мимо пролетают обрывки сплетен, перескакивая между языками — гауфийским, урукским и певучими интонациями фэрского. Отслеживаю шум до центрального атриума и выхожу на балкон. Сотня пар глаз впивается в меня разом. Общий вдох застревает в глотках.
Что сказать? Я умею эффектно появляться. Все художники подписывают свои работы. Кровь — всего лишь моя подпись.
Их шепот тянется за спиной, пока спускаюсь по парадной лестнице.
— …весь в крови, руки и крылья. Похоже, он купался в ней…
— Слышал, он разнес целую деревню. Разорвал их зубами.
Посылаю возмущенному говорящему ленивую улыбку.
— Если вежливо попросишь, продемонстрирую.
Полубог отшатывается, точно я и впрямь могу вырвать ему глотку. Чего, конечно, делать не стану. Убивать гостей в тронном зале — дурной тон. Но дело в том, что основные факты верны. Всегда найдется деревня, которая больше не появится на картах. И за эти годы их набралось немало, по правде сказать.
Смерть — мое ремесло, и я, без ложной скромности, признанный мастер.
Алексиос вольно раскинулся на троне в дальнем конце зала. Его громадные темные крылья расправлены почти что лениво, ловя пробивающийся свет красными перьями. Подбородок подперт рукой, черные волосы до плеч распущены, обрамляя лицо, соперничающее красотой с обликом Элиаса. Вечный Астерии взрастил в себе образ пресыщенного, ищущего удовольствий короля. Но когда его алые глаза находят мои сквозь толчею тел…
Вот он. Хищник под личиной — божество, созданное для битвы, готовое сожрать мир целиком и вычистить костью зубы. Этот взгляд — вот где разница между королем и демисом в наших краях.
Мы не строим династии по праву рождения в Сциллари. Власть не передается первому попавшемуся орущему младенцу, вытолкнутому из подходящей утробы. Хочешь править? Будь готов истекать кровью за это. Убивать. Позволить Миру забраться внутрь, словно паразиту, протачивая путь в самые кости, пока ты либо не вознесешься, либо не умрешь в попытках. Мне было пять сотен лет, когда Алексиос избрал меня. Самый юный из когда-либо благословленных магией Вечного — и это меня едва не убило.
Алексиос куда старше. В тот раз Мир выбрал безжалостное, расчетливое чудовище. И удачно. Когда всё покатилось к чертям во время войны, лишь он да Темный Король стали причиной тому, что Сциллари не пала перед армиями людей.
— Очистить зал, — произносит он. Голос тих, но разносится в каждый угол.
Придворные движутся стремительно, верные королевскому слову. За считанные минуты остаемся лишь мы двое, тишину разбивают лишь раскаты грома снаружи.
Алексиос изучает меня.
— Вижу, ты неплохо развлекся нынче, Волк.
— Я — да. Они — нет, — выдаю усмешку. — Забавно, до чего часто так случается.
— Что-нибудь полезное узнал?
Зловоние лавки проплывает сквозь память. Пропахшая мочой куча требухи, в которую превратился хозяин.
— Выбил адрес из аптекаря, прежде чем перерезал глотку. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге. Может пустышка, может — твердая зацепка. А покупатель упомянул плототорговцев, орудующих в доках.
Его челюсть сжимается.
— Каких доках?
— Вальчек. Но товар шел из другого места. Я введу Зефир в курс того, что удалось выпытать, и попрошу ее держать ухо востро, пока разбираюсь с Шелковой улицей, — говорю, имея в виду начальницу шпионов Алексиоса. — Дело срочное.
— Насколько срочное?
Перевожу дух. Сейчас он точно взбесится.
— Аптекарь знал, что поглощение нашей плоти дает смертным временный доступ к способностям. Он толкал части демисов не только ради прихода. У него был целый обустроенный притон — задняя комната, витрины, постоянные клиенты. Профессиональная постановка дела. Если знал он — знает и вся сеть.
Алексиос сверлит меня взглядом, но я физически ощущаю, как надвигается буря, — то самое падение давления в воздухе перед ударом молнии.
И его сила взрывается.
Молнии пронзают зал. Они рикошетят от мраморных стен и разбивают колонну слева от меня, оставляя дымящиеся черные полосы на камне, пережившем столетия бессмертных вспышек гнева. Вонь озона бьет в нос, острая и металлическая, смешиваясь с запахом обожженного камня.
А затем, так же внезапно, всё стихает.
Алексиос разжимает пальцы, впившиеся в подлокотники трона.
— Нашел что-то еще? — спрашивает он почти мягко. Словно и вовсе не терял контроль мгновение назад. — Какие-либо иные реликвии?
Внутри скручивается узел. Знаю, о чем он спрашивает. Что, сводя себя с ума, искал все эти годы.
Он хочет знать, нашел ли я его сестру.
— Нет. Ничего. Мне жаль.
И я действительно сожалею. Его горе мне знакомо так же близко, как собственное. До сих пор иногда просыпаюсь с мыслью, что вернулся на триста лет назад, отчаянно разгребая руины родины в поисках тел.
Такая рана не заживает. Не по-настоящему. Может затянуться коркой, если повезет, но под ней? Гниль продолжает расползаться. Проникает глубже. Заживо сжирает изнутри, пока однажды не доберется до самого сердца.
Когда Алексиос вновь заговаривает, его голос звучит бесстрастно.
— Держи меня в курсе, — он встает, широко расправляя крылья. — Иди за мной. Дело касается Хеллевига. Я должен тебе кое-что показать.
Он ведет меня дворцовыми коридорами к великому хранилищу Вечности — «божественной стали», как ее называют. Костям бессмертных, сломанным и перекованным в непроницаемую оболочку. Завитки и руны силы испещряют ее лицевую сторону, металл буквально пожирает свет. Древние охранные чары вспыхивают от его прикосновения. Со стоном хранилище открывается, являя личное святилище Вечного.
И там, в сердце покоев, — омут.
Мы останавливаемся у края. Мое отражение глядит в ответ, а затем гладь меняется, являя храм в Хеллевиге. Но что-то неладно. Мраморный алтарь стоит голый, заброшенный — и самое вопиющее: жертвенные желоба сухи.
Дыхание срывается с губ.
