Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина

– Я никогда не участвовал ни в каком дерьме, затеянном этим чертовым ублюдком. Как думаешь, почему я так разозлился, когда Зак притащился вчера? Твой отец прямо перед этим выдал мне эту ебучую папку, Иден! – голос напряженный, отчаянный. – Я пытаюсь защитить тебя.

– Ты просто дальше кормишь меня его враньем, – кричу я в ответ, приближаясь к его лицу. – Ты, блять, меня ударил…

– А что, нахрен, ты думаешь, он бы сделал, если бы не увидел, как я наказываю тебя? – кричит Роман, от ярости его глаза становятся дикими. – Он уже причинил боль Эйдену…

О боже.

Эйден.

Жаль, что твоему брату пришлось заплатить за твое бесстыдство.

Роман пытается дотянуться до моего подбородка, но я отстраняюсь, ярость и вина борются во мне.

– Убери от меня свои поганые руки, – шиплю я, отступая. – Ты лишь еще один из ебнутых дружков моего отца, – всхлипываю я, глядя, как лицо Романа на мгновение кривится от боли.

– Иден, я запаниковал…

– Да пошел ты, Роман, – выплевываю я, отводя взгляд в отвращении. – Я пойду к ебаной полиции, чертов ты ублюдок! Где они? Где дети?..

– Полиция знает, Иден, – шепчет он тяжелым обреченным голосом, поправляя воротник. – Полиция знает, и она с радостью защитит церковь и втянет тебя в еще большее дерьмо за то, что осмелилась подозревать, – предупреждает он.

– Ты согласился, блять, наставлять меня ради моего отца? – выдавливаю я.

Боль в груди затмевает все.

– Чтобы защитить тебя, – шепчет он, его руки осторожно ложатся поверх моих. – Чтобы уберечь тебя от него единственным способом, который знаю.

В голове все путается, пока я пытаюсь разобраться во всем происходящем, испуганные лица детей вспыхивают перед моими глазами.

– Где они, Роман? – опять спрашиваю я, мой голос едва ли громче шепота.

Он сжимает губы: правда слишком тяжела, чтобы ее озвучить.

– Я не знаю, – наконец признается он, его голос ломается. – Я не узнаю этого до воскресного собрания.

Я пытаюсь сдержать всхлипы, но они все равно вырываются, скручивая мое тело, пока я пытаюсь держаться.

– И Эйден? Знал ли ты, что он пострадает, если ты приведешь меня сюда? – спрашиваю я, мой голос дрожит.

– Я не знал. Но или ты, или он. И я каждый раз буду выбирать тебя. Тебе уже следует это понять, – шепчет он, его пальцы разглаживают ткань рубашки над запястьем.

Вина обрушивается на меня, и я больше не могу слушать его ни секунды. Я проталкиваюсь мимо него, мое сердце разбивается.

– Не смей, блять, со мной разговаривать! – кричу я, отпихивая его руку. – Не смотри, блять, на меня! Держись подальше от нас с братом, – шиплю я, глаза горят от слез.

Я выскакиваю из дома, громко захлопывая дверь за собой. Звук отдается в моих ушах – последний штрих к кошмару, в котором я живу.

Найдя дорогу обратно в Сент-Майкл, я проскальзываю внутрь, спотыкаясь, пока иду в ризницу. Когда я наконец вижу Эйдена, мы встречаемся взглядами. Его измученное выражение – отражение моего.

– Эйден, мне жаль… – начинаю я, но теряю дар речи, когда он обхватывает меня руками, прижимая в крепком объятии. Мысль об отце, поднявшем на него руку, разжигает кровожадную злобу глубоко во мне, гнев, который я едва могу сдержать.

– Эйден, я не знала… – шепчу я голосом, тяжелым от вины и горя.

– Это моя вина, – бормочет он, прижимая голову к моей груди в поисках утешения. – Это я рассказал Роману, где мы были. Лука рассказал мне, что́ Роман сделал. Я должен был знать, что он такой же поехавший, как папа…

– Это не твоя вина, Эйден, – твердо говорю я, несмотря на угрожающие пролиться слезы. – Я найду выход отсюда для нас обоих.

– Нет выхода, Иден, – всхлипывает он, не в силах держаться. – Разве ты не видишь? Мы в блядской ловушке. Я думал, может, Роман будет другим…

– Я не хочу сейчас говорить о Романе, – прерываю я, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие контроля. – Мне придется смотреть на него всю мессу и терпеть.

Эйден останавливается, его полные слез глаза осматривают мое лицо в замешательстве и тревоге.

– Что произошло между тобой и отцом Брайаром, Иден? – хрипло спрашивает он, растирая травмированное горло.

– Ничего, что стоило бы внимания. Все закончилось, – шепчу я, стирая слезу с его щеки. – Он оказался ближе к отцу, чем я думала. Нет смысла останавливаться на этом дольше. Как сильно отец навредил тебе вчера ночью? – спрашиваю я дрожащим голосом, пытаясь найти ответ в его глазах. Он отводит взгляд, мука в выражении его лица разбивает мне сердце.

– Я пытался дать сдачи, – шепчет он, шепчет он, показывая содранные запястья, кожа на них воспаленная и красная. – Он удерживал меня. Я думал, что могу остановить его, но, когда он начал трогать меня…

– Все хорошо, Эйден. Теперь я рядом, – шепчу я, разыскивая взглядом альбу. – Оставайся здесь до конца мессы.

Я надеваю альбу, затягивая веревку на талии, как будто это может помочь мне продержаться. Я распахиваю дверь и уверенно шагаю по коридору. Тяжесть ссадин Эйдена и страх в его взгляде разожгли пламя во мне. Мысль о том, что отец навредил ему из-за меня, невыносима. Гнев становится намерением, и, даже не думая, я знаю, что должна сделать. Я не могу позволить, чтобы отцу это сошло с рук; не сейчас, когда на кону безопасность Эйдена. С каждым шагом по направлению к притвору я сосредотачиваюсь сильнее и, когда я нахожу своего отца, все уже решено: он будет знать, что я не боюсь и не позволю ему навредить Эйдену снова.

Войдя в заполненный людьми притвор, я впиваюсь взглядом в отца, который стоит поодаль, занятый разговором с мачехой Зои. Кипящий во мне гнев переливается через край при его виде, и мысль об Эйдене толкает меня вперед.

Он думает, что это сойдет ему с рук?

Игнорируя Зои, которая зовет меня по имени, я уверенно шагаю к отцу, сжав ладони в кулаки. Встав рядом с ним, я беру его за руку так крепко, что белеют костяшки.

Он оборачивается, удивленный моим внезапным присутствием, прищуривается, заметив гнев на моем лице.

– Что ты?..

– Не смей трогать Эйдена, – шиплю я, мой голос тих, но исполнен яда. Мои пальцы впиваются в его руку, когда я наклоняюсь ближе, чтобы только он мог меня услышать. – Если ты это сделаешь, клянусь Богом…

Его глаза вспыхивают гневом, но он продолжает говорить спокойно и снисходительно.

– Следи за языком, Иден, – предупреждает он, высвобождая руку из моей хватки. – Ты и так ходишь по краю после той выходки во время мессы.

Я оглядываюсь и замечаю, что стоящие рядом люди начинают вслушиваться в наш разговор. Мне нужно быть осторожнее. Я заставляю себя сделать вдох, чтобы укротить ярость, готовую взорваться. Но я не могу удержаться от того, чтобы наклониться опять, хрипло шепча:

– Я больше не боюсь тебя. Если ты еще раз тронешь его, я сделаю так, чтобы все увидели увидели, кто ты на самом деле.

Лицо моего отца темнеет, и я вижу, как напрягается его челюсть, пока он старается сохранить выдержку.

– Тебе нужно успокоиться, – говорит он обманчиво-ласковым голосом. – Мы поговорим об этом снаружи.

Он берет меня за руку крепко, но не настолько, чтобы привлечь внимание. С фальшивой улыбкой на лице он ведет меня к выходу, его пальцы впиваются в мою кожу достаточно, чтобы подтвердить его слова.

Как только мы оказываемся снаружи, вдали от любопытных глаз всего прихода, он тянет меня в укромный угол парковки. Его лицо – маска едва сдерживаемой ярости.

– Ты понимаешь, что сейчас сделала? – рычит он, его голос низок и полон угрозы. – Ты выставила идиотами и себя, и меня.

Я впиваюсь взглядом в него, отказываясь отступать, хотя сердце колотится в груди:

– Мне все равно, что со мной будет. Но если ты еще раз навредишь Эйдену, я сделаю так, что ты пожалеешь.

Тогда я вижу ее – вспышку чего-то холодного и опасного в его глазах. Прежде чем я успеваю среагировать, его рука наотмашь бьет меня по лицу. Сила удара заставляет меня оступиться, боль распространяется по щеке, пока я пытаюсь удержать равновесие.