Есения (СИ) - Джолос Анна
— Эй!
— Дашь денег, подсоблю.
Офигеваю от подобной наглости, но приходится пожертвовать этому недоделанному предпринимателю пару купюр. В противном случае, пробка из мычащих животных не рассосалась бы до вечера.
Пять минут спустя въезжаем наконец в саму деревню и охреневаем от того, что видим. Поликлиника. Школа. Продуктовый «Добрый». Вот, собственно, весь набор местных достопримечательностей.
— Даже и не думал, что в нескольких часах от Москвы такая убогость существует.
— Смотри, Эмиль, завод какой-то. Что-то изготавливают, прикинь?
— На фига мне завод? Название улиц читай, придурок.
— Сладкий переулок. Богдан говорил, после Сладкого переулка надо повернуть налево. О, вот же она, смотри! Улица Куклачёва! — радостно показывает пальцем на табличку, прибитую к стоящему на углу дому.
— Твою мать!
Колесо попадает в очередную яму, скрытую под слоем снега. Дороги в этом захолустье и дорогами по существу нельзя назвать, ведь здесь разве что на тракторе передвигаться можно.
— Дальше туда, судя по нумерации, — командует Галдин, всерьёз вообразивший себя штурманом. — О! Вон тот дом наш! Восемнадцатый!
Доезжаем до покосившегося дощатого забора, растянутого по периметру. Бампером тараним высоченный сугроб.
— Приехали, — довольно сообщает Лёха.
Глушу мотор.
— Не Рублёвка, — оцениваю внешний вид «скворечника».
Представить, что сын известного московского бизнесмена находится здесь, получается с трудом.
— Прикол какой-то. Убью Сухорукова, если это какой-то голимый розыгрыш.
Покидаю салон вслед за Галдиным и закрываю тачку, щёлкая кнопкой на брелоке.
— Чтобы петухи не угнали? — ржёт он, придерживая хлипкую калитку, пока я этих самых петухов от себя, матерясь, отгоняю. — Им, по ходу, твоя шуба понравилась, братан.
— Звони давай, — командую недовольно, поднимаясь по скрипучим ступенькам.
— Так нет звонка.
— А руки на что? — заглядываю в окна, однако ни черта не вижу.
Галдин тем временем настойчиво стучит кулаком по двери.
В ответ тишина. Сперва кажется, что никого нет дома, однако в следующую секунду дверь открывается и на нас исподлобья хмуро взирает старик. Сначала на меня палит, потом на Галдина переключается и брови его ползут ещё выше.
— День добрый, — здоровается с ним Лёха, а тот вдруг как заорёт:
— Ооооооляяяяя! ОООООЛЯЯЯЯ! Поди сюда. Срочно!
— Ну чего тут у тебя случилось? — доносится до нас звонкий девичий голос.
— Демоны за мной пришли.
— Ну что ты такое выдумываешь?
В прихожей появляется светловолосая девчонка. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. Видимо, это и есть та самая Оля, которую он громко звал.
— Этот расписной точно из Преисподней, — дед указывает на татуированного Лёху. — Тащи икону и свечи. Будем изгонять.
— Погоди. Вы, ребята, друзья Богдана? — вежливо интересуется она, обращаясь к нам.
Ответить на вопрос не успеваем. В дверях появляется Сухоруков. Голова перемотана. Весь в синяках и гематомах, но улыбается.
— Пацаны… — тянет радостно.
— И всё-таки, Лёх, это не прикол, — изрекаю мрачно.
Именуемый хозяевами дома «зал» поражает нищенским убранством. Всё здесь старое и стрёмное, начиная от занавесок и заканчивая люстрой. Ковры, мебельная стенка, родом из девяностых. Потёртый диван, укрытый нелепым полосатым одеялом. Ёлка, украшенная разномастными игрушками, абсолютно не сочетающимися друг с другом.
Мрак.
Мы с пацанами садимся за стол, вокруг которого расставлены жутко неудобные деревянные стулья.
Накрыто тут максимально убого. Дешёвая скатерть, советская посуда, столовского вида блюда.
— Нормально тебя отметелили, братан, — Галдин качает головой, глядя на Богдана.
Дед щёлкает пультом допотопного телека, недовольно бормоча себе что-то под нос.
— Сколько их было? — спрашиваю, нахмурившись.
— Пятеро.
— Ну тогда ясно.
Толпой били.
— Территориально тачка-то где? Мы её не видели по пути.
— Мимо завода проезжали? — деликатно вклинивается в разговор Оля.
— Да, — подтверждает Лёха, закидывая в себя ещё один солёный огурец.
Этому лишь бы пожрать. Плевать где.
— Значит, вы приехали со стороны Медведово, а машина находится между Ипантеевкой и Загадаево, — блондинка ставит салатницу в центр стола.
— И чё с ней?
— Не заводится. Плюс пострадала внешне. Её хотели угнать, но не вышло, — довольно отвечает Богдан.
— Кстати, у меня твоя круглая таблетка! — говорит ему Оля. — Тот маленький кожаный чехольчик, который ты выбросил в лес.
— Метка у тебя?
Отлично. Потому у злоумышленников и не получилось угнать машину.
— Да, вот она, — девчонка достаёт её из кармана и кладёт перед ним.
— Класс!
— Значит, ты тоже там была? Во время всего этого замеса? — вперёд меня озвучивает Лёха животрепещущий вопрос.
— Я пряталась за деревьями.
— Представители местной ОПГ наваляли мне как следует, раздели и скинули в овраг. Собственно, Оля меня оттуда и вытащила. После чего уже на санях повезла до Загадаево.
— На санях? — переспрашиваю.
Может, послышалось?
— Рассчитывала довезти до дома ёлку, — поясняет девчонка, заметив на наших лицах недоумение.
— Ёлку тащила на санях? — уточняет с сомнением Галдин. — Из леса, что ли?
— Мы, в отличие от некоторых, ущерб животному и растительному миру не наносим, — подаёт голос Гном-гринписовец и Лёха, усмехнувшись, тут же толкает меня локтем в бок.
— Уймись уже, а. Не даёт покоя моя шуба? — недовольно смотрю в её сторону.
— Не даёт, да, душегуб, — добавляет она, презрительно скривив губы.
— Сень… — интонацией давит подруга.
— Что Сень? Он носит кладбище на плечах! Не это ли говорит о полнейшем отсутствии вкуса?
— Отсутствие вкуса у тех несчастных, кто дал тебе имя, — отражаю язвительно.
— Так, ну вот что. Давайте не будем ссориться, праздник ведь, — Ольга снова начинает суетиться, пытаясь таким образом хоть как-то сгладить острые углы. — Торт пропитался. Сейчас принесу и будем пить чай! — сообщает, убегая на кухню.
— У тебя что, в роду цыгане? — пристально разглядывает меня хозяин дома.
— Почему?
— Обвешался всем золотом, которое имеется.
— Просто прусь от украшений и… — отвечая деду, отслеживаю траекторию передвижения их домашнего питомца.
Усатая скотина, явно замышляющая что-то, медленно, но верно шагает сюда.
— И попутно являюсь сыном ювелирного магната, — ухмыляясь, заканчивает за меня Галдин.
— Это не имеет значения. Кыш! Фу! Уберите от меня кота, останется шерсть на брюках! — отгоняю от себя это мурчащее недоразумение, вознамерившееся об меня тереться.
— Матерь Божья! — защитница природы демонстративно цокает языком, пока Богдан хватает эту пушистую падлу и усаживает к себе на колени.
— Всё очень вкусно, Оль, — хвалит хозяйку Лёха.
— Спасибо.
— У тебя татуировки с головы до пят? Везде-везде? — с тупым вопросом обращается к нему её недалёкая подруга.
— Не везде, но их очень много.
— И где больнее всего бить?
— Локти, лодыжки, запястья. Кожа в этих местах тонкая, чувствительность максимальная.
— А покажи руку.
Галдин принимается демонстрировать им свои татухи.
— Ну и дурость! — плюётся старик. — Что в башке? Или это способ откосить от армии?
— Перестань.
— Видел по телевизору такого же идиота, Оль. Репер какой-то. Сказано было, что у него имеются психические отклонения.
— Дед!
— В армии Лёха отслужил три года назад, — считаю нужным озвучить.
— Да неужто. А сам-то?
— Я туда не рвусь.
— А чего? Боишься причёску испортить? — хохотнув, снова задевает меня субъект, сидящий напротив.
— Тупо нет желания тратить время впустую, — цежу сквозь зубы в ответ.
— А то ж твоя жизнь полна смысла! Поди ничем кроме самолюбования не занимаешься…
— Гном, я не пойму, — поворачиваюсь и смотрю на неё в упор. — Ты бессмертной себя возомнила, что ли?
