Найду тебя. Часть 1 (СИ) - Малиновская Маша
А что, если Вяземский меня тут просто прикончит?
Чёрт.
Но проходит минута, две, три… Они кажутся бесконечными. Однако шагов совсем не слышно, а значит, что Вяземский, похоже, всё же решил прекратить преследование.
Я уже даже почти выдыхаю, когда прямо над головой на лестнице слышу насмешливое:
— Забавно, — сердце пропускает от страха удар. — Я ведь даже почти не злюсь. Но ты же не думала, что всё будет так просто, да, убогая?
5
Я вздрагиваю от каждого его шага у меня над головой. Цепенею от страха, который, кажется, можно потрогать и ощутить всю его липкость.
Наивно надеяться, что он просто так идёт сюда, спускается по лестнице, не зная, что я здесь.
Я не из тех, кто теряется. С самого детства я училась защищать себя, пуская в ход кулаки, хитрость, ярость и желание выкарабкаться. Дралась в кровь за место под солнцем. В прямом смысле — шрамы на костяшках не дадут соврать.
Но сейчас меня будто парализовало. Один лишь голос и взгляд издалека этого парня повергает в ступор, заставляя сердце от страха трепыхаться не в такт.
Потому что я понимаю, что такого противника я не потяну. Ни физически, ни морально.
Он сильнее, могущественнее и опаснее. Он в сравнение не идёт с теми деревенскими отморозками, с которыми я когда-то сталкивалась. Уже того, что я краями слышала о нём в университете, достаточно, чтобы это понимать.
Говорят, его отец — бандит. И сам Вяземский его правая рука. И поведение его и его шайки в баре вчера вечером это лишь подтверждает.
— Знаешь, в последний раз я сломал руки одному идиоту за то, что он выстрелил окурком в мою тачку и даже не извинился. — Голос спокойный, даже скучающий. — Хотя извинения ему вряд ли бы помогли. Ну, может, если бы постарался, я бы сломал ему только одну.
Дыхание сбивается. Грудь сдавливает в тисках страха, а ноги будто свинцом наливаются. Потому что я прекрасно понимаю, что Вяземский сейчас совсем не шутит и не сгущает краски. То, что он сделал с тем бедолагой, сомнений не вызывает нисколько у меня.
— А ты меня, убогая, едва глаза не лишила. — Его шаги всё ближе. — Правда думала, что обойдётся?
Шаги стихают, потому что Вяземский останавливается прямо напротив меня, загораживая собой выход из-под лестницы и небрежным привычным движением подтягивая рукава толстовки.
Чтобы… не запачкаться?
Я в ловушке. Сзади стена, по бокам тоже. А спереди — он. Огромный, как скала. Сколько в нём? Метра два роста?
Чёрные джинсы, кроваво-красная толстовка, тяжёлый взгляд ледяных глаз. Крепкие руки в странных татуировках, имитирующих карту созвездий.
На секунду у меня даже в голове возникает диссонанс. Лицо у Вяземского кажется идеально по-мужски красивым. Правильные черты, высокие скулы, идеальная светлая кожа, чёрные брови с изломом. Но всё перебивается тьмой, что сквозит во взгляде.
Как природа может создать такую идеальную внешность, но вложить в неё столько пугающего холода?
Если тому парню он сломал руки, мне с лёгкостью переломает позвоночник.
Вяземский проходится по мне взглядом с головы до ног, а на лице застывает выражение то ли отвращения, то ли презрения. Я заставляю себя посмотреть ему в глаза и сжимаю кулаки, готовая биться за себя, как всегда, хотя понимаю, что даже дёрнуться вряд ли успею.
— Действительно убогая, — тянет, скривив губы, а меня это внезапно больно цепляет. Больнее, чем могло бы в данной ситуации.
— Сам ты убогий, — шиплю сквозь зубы.
Он прищуривается, уголки его губ едва заметно дёргаются, а температура взгляда падает на несколько тысяч градусов.
— Что ты там вякнула, существо? — он делает неспешный шаг под лестницу в моём направлении, для чего ему приходится немного склонить голову.
Я пячусь в сторону, туда, где высота от пола до лестницы меньше. Но Вяземскому это не мешает приблизиться ко мне вплотную.
— Охуела? — выплёвывает он и, резко выбросив руку вперёд, вцепляется пальцами мне в косу на затылке и притягивает за голову ближе к себе.
Я вскрикиваю от боли и жуткого унижения и хватаюсь обеими руками за его запястье, пытаясь высвободиться. Но у него рука словно чугунная труба — мои трепыхания не имеют совершенно никакого эффекта.
— Отпусти, придурок, — вонзаю ногти в его кожу, но он только сильнее сжимает пальцы, заставляя зашипеть от боли. — Слышишь?
— Знаешь, девочка, — усмехается, но и не думает отпускать меня. Кажется, ещё секунда — и он приложит меня об угол бетонной лестницы прямо лицом. — Я, признаться, почти не встречал таких, как ты. Тех, у кого просто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения.
— А я не встречала таких конченых ублюдков, как ты, — голос внезапно звучит хрипло, потому что я чувствую, как подступают непрошенные слёзы. Но нет, я этому уроду не покажу своих слёз.
Решение приходит быстро, когда я внезапно замечаю, что на стоящей рядом высокой стремянке с площадкой, которую кто-то запихнул под лестницу, стоят какие-то вёдра. Я даже не уверена, что у меня хватит сил привести всё это в движение.
Но думать и выбирать некогда, поэтому я резко изворачиваюсь и изо всей силы толкаю ногой эту стремянку.
Раздаётся дикий, просто невообразимый грохот. Старая стремянка складывается, вёдра валятся с неё, из одного выливается какая-то вонючая грязная жижа, которую там явно давно забыли.
Пока Вяземский дергается, я успеваю вырваться и прошмыгнуть мимо него, как раз до того, как его всем этим благополучно накрывает. А потом, не медля, бросаюсь в сторону лестницы.
6
Мне кажется, что в груди у меня не сердце бьётся, а кто-то с бешеной скоростью лупит в гонг. Адреналин шпарит по венам, всё тело пружинит.
Мне конец.
Вот откровенно и без сомнения. Мне просто крышка теперь.
На таких, как Вяземский, таким, как я, лишний раз, проходя мимо, даже глаза лучше не поднимать, а я: первое — увидела бесчинства его шайки, второе — едва не лишила его глаза, ну и третье — «уронила» на него строительное оборудование и пару вёдер с какими-то вонючими помоями.
Так что, да, мне конец. Без шуток. В прямом смысле.
И что делать с этим, я не знаю.
Прямо сейчас мне нужно просто отдышаться, поэтому я залетаю в женскую уборную, закрываюсь в кабинке и влезаю ногами на ободок унитаза, чтобы никто не видел, что я здесь. Зажимаю сжатыми в кулаки руками виски и зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать медленно, выдыхая через рот.
Что же мне теперь делать?
Ну допустим, я смогу выбраться из здания университета, потому что Вяземскому, в данный момент мокрому и даже, вполне вероятно, с лёгким сотрясением, не до меня. Но это сейчас. А потом?
Твою мать.
Может просто стоило извиниться, Лика?
Мотаю головой, зная, что не смогла бы. Да и за что? Этот мудак ухватил меня за волосы и начал угрожать. Реально, что я должна была делать?
Ладно, дышим, Лика, дышим.
В туалете я сижу ещё минут сорок, наверное. Телефона нет, он остался в баре вчера, фитнес браслет разрядился, и всё, на что я могу ориентироваться, это отдалённый звонок с пары и на пару после перемены в двадцать минут. Плюс минус.
Когда, наконец, решаюсь выйти, то через каждый метр оглядываюсь, пока не попадаю уже в людное фойе на втором этаже центрального корпуса.
— Эй, ты где была, Сотникова? — окликает меня возле расписания Даня. — Ты вообще ку-ку, что ли? Преподша рвала и метала, что ты свалила, ещё и с ведомостью, потому что ей звонили из деканата и требовали эту бумажку срочно.
— Блин, — закусываю губы. — Хреново.
— Ага, — кивает Даня, вскинув брови. — Так что случилось?
— Да так… — нервно пожимаю плечами. Не хватало ещё друзей втягивать. — Нехорошо стало, к медработнику пошла. Пришлось посидеть немного, а то голова кружилась.
— Ясно. Но ты к Анне Валерьяновне зайди. А то скоро зачёт, она тебе ещё припомнит.
