Папа быстрого реагирования (СИ) - Оболенская Ника

Он отвечает невинным взглядом цыгана, только что спиздившего табун коней:

— А что, мама Степа фамилию девичью оставит?

— Поговори мне еще, Романов, я тебя в командировку на Кавказ отправлю… будешь коз пасти и приветы от родни Багрянцева передавать.

— У-у-у, — Амур делает убитое горем лицо. — Мрак. Тоска и безнадега. Я ж там загнусь, товарищ майор. Если только…

Костя хитро стреляет глазами в сторону Мирона, прежде чем выдать:

— …если только сестричка нашей Тайги скрасит мне досуг…

— Я тебе сейчас сам что надо скрашу, а че не надо оторву! — тут же бычит молчаливый обычно Мирон.

— Ой, да пошутил я.

Костя поднимает ладони вверх, и снова хитро лыбится. На этот раз прилетает мне:

— Товарищ майор, а вы бы мальчика хотели или девочку?

— Я, Романов, очень хочу твой язык узлом завязать… — шагаю к оболтусу ближе. — …да только думаю, что ты и с таким болтать не перестанешь.

— Тут только ампутация… всей головы поможет, — басит кто-то из парней.

И снова на всю комнату гремит смех.

Замечаю, как широко распахивается дверь, и дежурный сержант заглядывает к нам на огонек.

Подбираюсь, считывая напряжение в его теле.

— Товарищ майор, — обращается он ко мне, вытягиваясь по струнке. — Группе — готовность номер один. Сбор через десять минут.

С хлопком двери будто тумблер переключили. Расхлябанность слетает с парней моментально, уступая сосредоточенному ожиданию.

— Время, — только и произношу, доставая броник.

Все разговоры автоматически прекращаются, группа молча экипируются.

Уже на плацу выслушиваем инструктаж.

Террорист вооружен. Заложник женщина. Объект — областная клиническая больница.

С каждым словом в груди разрастается ком тревоги, которую не сразу удается взять под контроль.

Ведомый нехорошим предчувствием, набираю номер Степы. Абонент недоступен.

За грудиной давит, и, кажется, впервые в жизни я испытываю самый настоящий страх.

Потому что именно сегодня у Степы смена. И именно в этой чертовой больнице.

Глава 64. Наша

Степанида

В операционной привычно прохладно и светло. Играет классическая музыка. Кажется, Вивальди. Скрипка то издает мелодичные трели, то берет пронзительную высоту, перекрывая на секунду писк мониторов и шелест помпы ИВЛ, а следом за ней гремит-гудит сердито оркестр, выдавая всю драматичность момента.

Да уж. Сегодня нам без драмы и напряжения никак не обойтись.

Последнее так густо разлито в воздухе, что хоть бери судок и вычерпывай. Потому что в паре с «нашей» ледяной Марго — солнцеликий и златорукий Максим Николаевич.

Он сам вызвался ассистировать и даже — о, святые корнцанги! — согласился быть на «вторых» руках.

Сам! И на «вторых»!

Где такое вообще видано? Если только сегодня не настало тридцатое февраля.

Мы с анастезиологом только переглядываемся периодически, но, естественно, свое мнение держим при себе.

Незаметно переминаюсь с ноги на ногу и внимательно слежу за каждым выверенным движением Маргариты Васильевны, которую медсестры уже окрестили Стальная Марго.

Интересно, у меня одной затекли спина и поясница?

Кошусь на сосредоточенное лицо Горевой. Такая умиротворенная, будто не человека оперирует, а рассаду поливает.

Когда перед началом операции я помогала ей надеть халат и перчатки, мои пальцы предательски подрагивали, а голос при подсчете салфеток — просел.

Да, я нервничаю.

Ночью Стальная Марго выгнала из операционной Юлю — дежурную по «экстренным» — за то, что та несколько раз задела ее руку, пока убирала кровь отсосом, и трижды перепутала зажимы. Но там счет шел на секунды.

У нас, конечно, плановая лобэктомия (удаление доли легкого — прим. автора), но я всё равно очень боюсь накосячить, поэтому даже не моргаю лишний раз, чтобы не упустить из виду руки в тонких перчатках, в которых мелькают то скальпель, то ретрактор, то электрокоагулятор.

Запах паленого до сих пор стоит в носу, вызывая острое желание расчихаться. Или это уже от йода? Никогда не замечала за собой особой чувствительности к нему, но сейчас прям бесит.

— И чем же вам так не угодила Москва? — раздается спокойный, слегка насмешливый голос Яковлева.

Перевожу на него настороженный взгляд.

Девочки говорили, что обычно в оперблоке Максим Николаевич скупой на слова (зато после люлей развешивает — только в путь). С чего это вдруг он решил поболтать?

— Слишком большая, — равнодушно отзывается Горева и без перехода обращается ко мне. — Нить.

Подаю на зажиме лигатуру.

— М-м-м. Предпочитаете быть главной звездой маленького городка? — Яковлев откровенно нарывается.

— А мы уже о вас говорим, да, Максим Николаевич? — все также холодно произносит Горева. Но мне теперь мерещится в ее тоне тень насмешки.

На это заявление Яковлев громко хмыкает, а у его глаз появляются лучики морщин.

Спорю, что еще никто ему в открытую подобное не заявлял.

— Вы мне что, завидуете, Маргарита Васильевна?

— Естественно, вы же мужчина, а не баба. И грудную клетку час точно не будете пилить.

Голосом Горевой можно морозить вместо азота. Она только что почти слово в слово припомнила фразу Яковлева в конференц-зале.

Кстати, грудь она вскрыла за двадцать минут, как по учебнику.

— Степлер, — это уже мне.

Заряженную кассету передаю Марго.

— А вы обидчивая, Маргарита Васильевна, — рокочет из-под маски Яковлев, наблюдая, как она прошивает бронх.

— И злопамятная, — все также ровно и холодно отзывается она.

Громко щелкает степлер.

— Как же вас такую, обидчивую и злопамятную, в медицину-то занесло?

Закончив с бронхом, Марго переключается на прилегающие ткани.

— Очень люблю кромсать людей. Успокаивает, знаете ли.

А вот это точно прозвучало с ехидцей.

Ну чисто «наша»!

Глава 65. Плыву

Степанида

Я бы поаплодировала чувству юмора Горевой, но она командует:

— Отделяю долю.

И всё мое внимание сосредотачивается на операционном поле и ее руках.

— Контейнер, — тихо говорит Горева, но я уже наготове и принимаю отсеченную часть органа в емкость.

— Сатурация?

— Девяносто, — произносит анестезиолог.

— Отлично. Проверяем герметичность, — кивает она, снимая зажим с артерии.

Пока я проливаю в рану физраствор, анестезиолог поворачивает кран на «тройнике» трубки, раздувая легкое.

Замерев, всматриваемся в серовато-розовую поверхность, выискивая хоть один малейший пузырек воздуха. Этих паскудников там быть не должно.

— Сухо, — фиксирует Горева и поворачивает голову ко мне: — Дренаж.

Подаю ей трубку. Следом цапку для крепления дренажа. Делаю это без заминок.

— Считайте, Степанида.

Я снова считаю салфетки.

Всё сошлось. Фух.

Горева кивает, и мне даже в этом кивке мерещится одобрение.

От облегчения у меня даже в голове шумит.

— Викрил, единица.

Протягиваю нужный иглодержатель с шовным материалом.

Горева экономными движениями сшивает ткани. Узлы выходят — загляденье.

Бросаю быстрый взгляд на часы. Два с половиной часа! А мне-то казалось, что прошло всего ничего.

— Я закончила, — выдыхает Горева, отходя от стола и поворачиваясь ко мне спиной. — Максим Николаевич, справитесь без меня?

Дергаю завязки, освобождая ее от халата.

— Вам внахлест или бантиками? — весело произносит Яковлев.

— Оставьте это для курсов кройки и шитья, — бросает она и покидает оперблок.

— Вот тебе и опальная королева из Москвы, — тихо, под нос себе бормочет Яковлев, и анестезиолог согласно хмыкает.

Я знаю, о чем они.

Вчера медсестры в перевязочной шептались, что Гореву со скандалом уволили из известной московской клиники. Какая-то мутная история. То ли она угробила пациента, то ли родственники пациента ей угрожали… А кто-то даже рассказал, что у Стальной Марго была интрижка с главврачом клиники, и их застукали на самом пикантном моменте…