Я вернулся за тобой (СИ) - Довлатова Полина
Его не было уже давно, Алёна. Ты просто хоронила его дольше всех.
А потом потолок надо мной трещит — знакомым, тем самым, из кошмаров, треском, — и я кричу.
Илья
Её крик я слышу через сирену, через ор охраны, через собственный пульс.
Второй этаж. Левое крыло. Там, где горит.
Горит — я понял это ещё во дворе, когда завыла сигнализация и в окне второго этажа заплясало оранжевое. Понял — и внутри у меня всё оборвалось и сложилось одновременно: пожар в её крыле, в её комнате. Либо её убивают. Либо...
Либо это она. Мелкая отчаянная коза с коробком спичек. Устроила мне отвлекающий манёвр. Она. Мне.
Аленёнок, если мы выживем, я тебя убью.
Лестницу я беру через три ступени, снося с дороги какого-то охранника — тому уже не до меня, всем уже не до всего: дом горит по-настоящему, быстро, зло, синтетика и лак занимаются, как порох. Коридор второго этажа — в дыму по грудь. Из дальней двери хлещет пламя.
— АЛЁНА!!
— Илья!.. — слабо, слева, из дыма.
Она — у стены. Комок из покрывала, из-под которого — белое лицо, огромные глаза, копоть на щеке. Живая. Живая, живая, живая — в грудаке что-то разжимается на одну секунду и тут же сжимается обратно, потому что между нами — участок коридора, где горит уже потолок.
— Стой там!! Не двигайся!!
Мокрым — хрен там, сухим, никаким — рукавом закрываю морду и иду. Сквозь. Жар бьёт по плечам, что-то сыплется сверху, воздух дерёт глотку, как наждак. Три метра. Два. Она тянется ко мне из своего кокона, губы шевелятся — «пришёл, ты пришёл» — я сгребаю её, вдавливаю в себя, накрываю покрывалом с головой...
Треск.
Тот самый треск — я слышу его спинным мозгом, я не вижу, но знаю: притолока. Горящая. Идёт вниз.
Времени нет ни на что, кроме одного.
Я разворачиваюсь, закрываю её собой — всей спиной, всем, что есть, — и сгибаюсь над ней, вжимая её в пол, в себя, в самую середину мира.
Удар.
Спину, между лопаток, обдаёт таким, что белеет в глазах. Запах палёного — моего палёного. Боль приходит через секунду — злая, жадная, во всю ширину, — и я рычу сквозь зубы, стряхиваю с себя горящую дрянь, как когда-то, наверное, стряхивал её четырнадцатилетний пацан в отцовской куртке.
Вот, значит, каково тебе было, Одинцов. Понял. Оценил. Только я, в отличие от тебя, с этой отметиной проживу так, чтоб её не пришлось прятать под футболкой.
— Илья!.. Илья, ты горишь, ты!..
— Потом!! — хватаю её на руки — она лёгкая, она всегда была лёгкая, сорок восемь килограммов всей моей жизни — и несу. Через дым, по лестнице, которая ещё держит, через холл, где мечутся тени и никому нет дела, через выбитую кем-то дверь — в ночь, в воздух, в холод.
Воздух.
Она кашляет мне в шею — судорожно, взахлёб, вцепившись в меня обеими руками так, что не отодрать. И сквозь кашель, сквозь сирену, сквозь всё — шепчет, бредово, по кругу:
— Ты пришёл... ты за мной пришёл... я знала... я считала до ста, а ты пришёл...
— Пришёл, — говорю я ей в макушку, унося её от дома, от жара, к воротам. — Куда б я делся. Волки своих не бросают, Аленёнок. Даже таких бестолковых, которые дом поджигают вместо дымовой шашки...
— Я не... я хотела маленький...
— Маленьких пожаров не бывает. Лекция потом. Дыши.
Глаза у меня слезятся от дыма — двор плывёт, ворота плывут, за воротами уже мигает синим: Клим, родной, успел, гнал, наверное, как ненормальный. Двое из охраны стоят мордами в гравий, третий бежит к лесу — добегается. Пожар ревёт за спиной, окна лопаются одно за другим.
Я почти дохожу.
Почти.
— Стоять.
Голос — сзади и сбоку. Спокойный. Ровный. Страшный именно этой ровностью посреди воющего ада.
И раньше, чем я успеваю развернуть корпус — полуслепой, с обожжённой спиной, с ней на руках, — её выдёргивают у меня.
Алёна
Мир рвётся пополам.
Только что были его руки — и вот меня рвут из них, разворачивают, впечатывают спиной в чужую грудь, и поперёк моего горла ложится рука. Знакомая рука. Рука, которая одиннадцать лет назад несла меня через огонь.
А в висок упирается холодное.
— Назад! — голос Миши над моим ухом, громкий, на весь двор, перекрывая пожар. — Все назад!! Оружие на землю! Она поедет со мной — она МОЯ сестра! Моя!!
Двор замирает.
Илья — в трёх шагах, полуслепой, в обгоревшей футболке, с лицом, на котором нет ничего, кроме голого, звериного, — замирает тоже. За воротами — люди Клима, стволы, синие всполохи. Все стоят. Все смотрят на нас: на человека с сумкой через плечо, прижимающего к себе сестру, и на пистолет у её виска.
А я...
А я, как ни странно, спокойна.
Вот честно. Сердце колотится, дым дерёт горло, висок чувствует холодный металл — а внутри тихо. Выжжено и тихо. Потому что самое страшное со мной уже случилось — три минуты назад, в горящем коридоре, когда он отвернулся. Всё остальное — уже после смерти.
Рука на моём горле — та самая. Я узнаю её. Она дрожала тогда, сквозь папину куртку, — ему было четырнадцать, и он умирал от страха, но нёс. Сейчас она не дрожит. Сейчас она держит меня, как держат чемодан, который пытаются отнять.
— Миша, — говорю я.
Тихо. Только для него. Никто больше не услышит — ревёт пожар, воет сирена.
— Молчи, малявка. Всё будет нормально. Сядем в машину и...
— Миша. Ты меня из огня вынес.
Рука на горле еле заметно вздрагивает.
— А сейчас ты меня в него толкаешь, — говорю я. В треск пожара. В его дрогнувшую руку. — Сам. Своими руками. Ты вообще там, внутри, есть ещё? Хоть немножко? Тот, с обожжённой спиной?
Секунда.
Одна секунда — я чувствую её всей кожей: как что-то проходит по нему, по его руке, по его дыханию за моим затылком. Дрожь. Крошечная. Может, память. Может, тот мальчик дёрнулся напоследок где-то на самом дне.
Секунды хватает.
Мир взрывается движением — я даже не успеваю понять последовательность: рывок, моё запястье в чьей-то стальной хватке, меня выдёргивает вбок и вниз, ствол уходит в небо, выстрел — в воздух, оглушительно, — хруст, короткий страшный звук удара, и я сижу на гравии, а надо мной стеной стоит Илья, и Миша лежит лицом вниз, с заломанными за спину руками, и на нём уже висят двое в бронежилетах, и кто-то хриплый и прокуренный щёлкает наручниками и говорит почти ласково:
— Ну здравствуй, покойничек. Заждались.
Сумка валяется рядом. Расстегнулась от падения. Из неё на гравий выехал угол ноутбука и стопка бумаг — всё то, ради чего он свернул тогда в кабинет.
Лежит в пыли. Никому не нужное.
Мишу поднимают. Ведут — мимо меня, мимо горящего дома, к машинам. Я смотрю на него снизу вверх, с гравия, — и он на секунду задерживается. Смотрит. Лицо в копоти, рубашка порвана, руки за спиной — и глаза. Пустые, ровные, сухие.
— Зря ревёшь, — говорит он. Спокойно, почти скучно. — Я тебя один раз уже вытащил. Считай, рассчитались.
И его уводят.
А я сижу и понимаю, что действительно реву — слёзы текут по копоти, горячие, сами, — только реву я не по нему. По мальчику в отцовской куртке. По тому, кого я похоронила сегодня в третий раз.
В последний.
Рассвет приходит серый, в дыму.
Дом догорает под струями воды — приехали пожарные, три расчёта, шланги через весь двор. Мигалки, рации, люди в форме. Кто-то ходит с планшетом, кто-то фотографирует, кого-то из охраны грузят в автозак пачками.
Я сижу на бампере скорой, замотанная в колючее казённое одеяло, с кислородной маской, которую фельдшер велел прижимать к лицу, а я всё время опускаю. Лёгкие саднят. Глаза саднят. Внутри — гулко и пусто, как в доме после переезда.
А он стоит в стороне.
Илья. В двадцати шагах. В обгоревшей на спине футболке — я вижу дыру, вижу под ней красное, страшное, блестящее от какой-то мази, которой его наспех обработали и которую он, судя по морде фельдшера, обработать толком не дал. Курит в кулак. Смотрит на догорающий дом, на суету, куда угодно — только не на меня.
