Пересекая черту (ЛП) - Солтани Симон
Я уже почти убеждаю себя отвернуться, когда ее лицо внезапно озаряется. На губах расцветает улыбка, вызывая у меня такой же прилив адреналина, какой я испытываю, садясь в болид перед гонкой. Но вместо того чтобы заставить меня действовать, она приковывает меня к месту, и я без остатка погружаюсь в ее радость.
На обеих щеках у нее глубокие ямочки, которые появляются, когда она улыбается или смеется — или пытается сдержать улыбку или смех. Они проступают, когда она поджимает губы или кривит их в сторону. Даже когда она хмурится, хотя бы на одной щеке остается намек на ямочку. Если же их не видно совсем, значит, она либо спит, либо умирает со скуки.
И до чего же мне ненавистно, что я это знаю.
Когда я замечаю того, кому предназначалась ее улыбка, внутри камнем оседает дурное предчувствие.
Окли заключает сестру в объятия, и я наконец-то отвожу взгляд, потому что не собираюсь повторять прежних ошибок.
А поцелуй с Уиллоу Уильямс стал самой большой ошибкой в моей жизни.
— Земля вызывает Дева. Есть кто живой? Алло? Ты умер?
Я моргаю и поворачиваюсь. Лицо Чавы оказывается всего в нескольких сантиметрах от моего, а рядом с ним стоит Марк, вернувшийся из своего великого побега, и смотрит на меня так, словно уже подумывает вызвать врача команды.
— Ты в порядке? — спрашивает он, наклоняясь ближе и щурясь, вероятно, чтобы проверить мои зрачки.
Я отмахиваюсь от него под хохот Чавы. Как обычно, эти двое объединились против меня. Будто забыли, кто подписывает их чеки.
— Все нормально, — бормочу я, проводя рукой по волосам, но снова невольно оглядываю зал в поисках Уиллоу.
Мне повезло, что она так и не рассказала брату о нашем маленьком… происшествии. Несколько недель после случившегося я был уверен, что Окли явится и собственноручно меня прикончит. Учитывая, что он едва не убил Джереми за то, как тот поступил с Уиллоу, мои опасения были вполне обоснованными.
Впрочем, Джереми определенно получил по заслугам, да и его преступления были куда серьезнее украденного на лестнице отеля поцелуя. По сравнению с ним я практически невиновен. И все же чувство вины тяжелым грузом лежит у меня внутри.
— Мы обсуждали, как помочь ему сегодня с кем-нибудь переспать, а потом он вдруг завис, — объясняет Чава. — Наверное, молится, чтобы после такого перерыва его хватило больше чем на один толчок.
Я не выдерживаю и расплываюсь в улыбке. Не умею сопротивляться шуткам в свой адрес.
— Да брось, на два меня точно хватит.
— А вот и он, — воркует Чава, щипая меня за щеку. Если бы этот парень не был одним из моих ближайших друзей и единственной причиной, по которой я вовремя появляюсь там, где должен, я бы уже давно его уволил. — Ну что, будем искать тебе девушку или как?
— Такой план, — отвечаю я, надеясь, что это хотя бы поможет перестать думать об Уиллоу. — Но сначала мне нужно еще…
Я не успеваю договорить: рядом снова возникает Говард и протягивает мне бокал шампанского. Судя по его мрачному лицу, это вовсе не попытка примирения.
— Ты возьмешь этот бокал и пойдешь за мной, — велит он. — Ты и так потерял достаточно времени, а исправлять тебе еще дохрена всего.
Да, я хотел выпить еще, но получить бокал рассчитывал совсем не так.
— Можешь дать мне хотя бы полчаса? — спрашиваю я, стараясь скрыть раздражение. Мне уже осточертело, что этот тип постоянно стоит над душой и портит настроение. — Сначала мне нужно поздороваться с кое-какими людьми, а потом, обещаю, я буду очаровывать кого угодно по твоему приказу.
Говард с такой силой прижимает бокал к моей груди, что несколько капель светлого напитка выплескиваются на рубашку.
— Пятнадцать минут, — уступает он, и только это удерживает меня от желания врезать ему по челюсти. — Но я буду за тобой следить.
И снова страшно хочется его передразнить, потому что он — ходячее воплощение карикатурного злодея. Я понимаю, что он всего лишь старается выбить для меня самые выгодные контракты и заодно урвать побольше со своей доли, но ему определенно не помешало бы научиться нормально общаться с людьми.
Когда он снова удаляется, я залпом осушаю бокал с, возможно, отравленным шампанским и отдаю его проходящему мимо официанту, после чего перевожу взгляд с Марка на Чаву.
— Думаете, я смогу незаметно улизнуть через черный ход?
Марк фыркает.
— Без шансов. К тому же Окли разозлится, если ты сбежишь до того, как он сюда доберется.
Все мое тело напрягается, и я резко смотрю туда, где недавно заметил в толпе Уиллоу и Окли, но их уже нет. Вместо этого меня окутывает знакомый глубокий аромат ванили, и я понимаю, что бежать уже поздно.
Когда начинаются приветствия, я не сразу к ним присоединяюсь. Вокруг раздаются радостные возгласы, дружеские хлопки по спине и добродушные ругательства, а я пытаюсь осознать, что впервые за последние полгода стою всего в нескольких шагах от Уиллоу. Похоже, я совершенно разучился вести себя рядом с ней.
Давай, чувак. Просто сохраняй спокойствие. Веди себя как обычно. Проще простого.
Когда приходит моя очередь поприветствовать Окли, я натягиваю улыбку и позволяю ему заключить меня в объятия, надеясь, что за это время он вдруг не научился читать мысли.
— Рад тебя видеть, засранец, — говорит он мне на ухо и так сильно хлопает по спине, что сердце, кажется, сбивается с ритма. Черт, а вдруг он все-таки знает, что я сделал?
Но, когда Окли отстраняется и сжимает мои плечи, в его глазах я вижу лишь тепло. Он по-прежнему мой лучший друг. Парень, с которым мы вместе прошли путь от картинга до «Формулы-3», все это время оставаясь неразлучными. Если бы он не решил, что гонки больше не его мечта, уверен, сейчас он по-прежнему был бы рядом со мной.
В каком-то смысле я рад, что этого не случилось. Я видел, как соперничество разрушает дружбу, а большинство знакомых мне гонщиков не особенно близки между собой — они не более чем коллеги и приятели. По сути, мы просто работаем вместе. Я бы не стал доверять им свои самые сокровенные и мрачные тайны. А Окли? Он мой человек.
Вернее, был им, пока я не совершил то единственное, о чем никогда не смогу ему рассказать.
Зато Чава знает мою тайну и бросает на меня многозначительный взгляд, когда Окли отстраняется и встает рядом, открывая мне ничем не заслоненный вид на Уиллоу. Марк только что закончил ее обнимать, и теперь наступает моя очередь, но ноги отказываются двигаться.
Не знаю, как мне это удается, но я делаю шаг вперед, раскрываю объятия и прижимаю ее к себе, хотя мой мозг все еще пытается загрузиться.
Макушкой она едва достает мне до плеча и сама такая миниатюрная, что сила ее объятий каждый раз меня удивляет. В моем представлении она всегда была хрупкой, нежной и мягкой. Но пусть с виду она кажется беззащитной, я видел, как она выкладывается в спортзале. Если бы захотела, Уиллоу наверняка смогла бы выжать лежа даже меня. А уж в решимости ей не откажешь.
Это не значит, что она неуязвима. Из-за своего заболевания она ограничена в некоторых вещах сильнее большинства людей, но недооценивать ее было бы ошибкой. Она гораздо сильнее, чем многие думают.
Я позволяю объятию продлиться ровно столько, чтобы вдохнуть ее сладкий аромат и напомнить себе: мои чувства к ней исключительно платонические, поэтому тот поцелуй был неуместен сразу по множеству причин.
По крайней мере, именно это я упорно пытаюсь себе внушить.
Когда она убирает руки с моей талии, меня встречает неуверенная улыбка, но ее темные глаза неотрывно следят за мной, ясно передавая безмолвное послание: «не делай ситуацию еще более неловкой».
Что ж, ей не стоит беспокоиться, что я все испорчу, потому что неловко уже сейчас. Но я нас не выдам, даже если ради этого придется до конца вечера ее игнорировать.
Грубо? Безусловно. Но мужчина должен делать все возможное, чтобы лучший друг его не убил.
Кстати о нем: Окли грубо обхватывает меня рукой за шею и спрашивает, как пока складывается сезон, избавляя меня от необходимости заводить разговор с Уиллоу. Я не сомневаюсь, что он следит за моей карьерой, а значит, знает и о восьмом месте в Азербайджане, и о сходе с дистанции в Майами — главном успехе и главной неудаче сезона на данный момент. Поэтому я понижаю голос:
