Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет - Иванов Владимир
Казанский кафедральный собор. Современная фотография.
Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»
Храм-памятник Отечественной войны 1812 года задумывался и в Москве: Александр I одобрил проект храма Христа Спасителя, предложенный масоном Александром Витбергом. Он настолько потряс императора, что тот якобы сказал архитектору: «Вы заставили камни говорить!» По замыслу Витберга, грандиозный храм — втрое больше нынешнего — должен был быть возведен на Воробьевых горах. Вот как проект Витберга описывал Герцен в «Былом и думах»:
Нижний храм, иссеченный в горе, имел форму параллелограмма, гроба, тела; его наружность представляла тяжелый портал, поддерживаемый почти египетскими колоннами; он пропадал в горе, в дикой, необработанной природе. Храм этот был освещен лампами в этрусских высоких канделябрах, дневной свет скудно падал в него из второго храма, проходя сквозь прозрачный образ Рождества. В этой крипте должны были покоиться все герои, павшие в 1812 году, вечная панихида должна была служиться о убиенных на поле битвы, по стенам должны были быть иссечены имена всех их, от полководцев до рядовых.
На этом гробе, на этом кладбище разбрасывался во все стороны равноконечный греческий крест второго храма — храма распростертых рук, жизни, страданий, труда. Колоннада, ведущая к нему, была украшена статуями ветхозаветных лиц. При входе стояли пророки. Они стояли вне храма, указывая путь, по которому им идти не пришлось. Внутри этого храма были вся евангельская история и история апостольских деяний.
Над ним, венчая его, оканчивая и заключая, был третий храм в виде ротонды. Этот храм, ярко освещенный, был храм духа, невозмущаемого покоя, вечности, выражавшейся кольцеобразным его планом. Тут не было ни образов, ни изваяний, только снаружи он был окружен венком архангелов и накрыт колоссальным куполом [99].
Московский аналог Казанского собора не был построен, так как выделенные на него государственные средства похитили, однако проект Витберга не пропал даром: его положили в основу архитектуры недавно построенного в Грозном Дворца торжеств. В Петербурге же Витберг и Воронихин построили домовую церковь для обер-прокурора Синода (и покровителя Татаринцевой и многих других мистиков) князя Александра Николаевича Голицына: до 1930-х годов ее можно было увидеть в доме Голицына на Фонтанке, 20. В ней имелись специальные молельные комнаты: «Посредине стояло подобие гроба, покрытое плащаницей. Молельня освещалась лампадой из красного стекла, сделанной в виде человеческого сердца. Это кровавое сердце казалось раскаленным и жутко светило в темноте. Здесь вместе с Голицыным часто молился Александр I» [100].
Храм Христа Спасителя в Москве. Проект А. Витберга, 1817 г.
Wikimedia Commons
Нити от молельни в доме Голицына тянутся к спиритическим сеансам, которые проходили в Александровском дворце — любимой резиденции последнего русского императора. Семья Николая II прибегала к услугам французского оккультиста и масона Филиппа Низье. «Наш друг месье Филипп», — ласково называла его в письмах Александра Федоровна. Согласно воспоминаниям С. Ю. Витте, месье Филипп смог внушить ей мысль, что она беременна и наконец-то родит сына: как вскоре выяснилось, беременность оказалась ложной (императрица забеременела по-настоящему после посещения Дивеева). Месье Филипп был наставником еще одного известного оккультиста и таролога — Папюса. Последнего упоминает в своем дневнике французский посол при царском дворе Морис Палеолог:
В начале октября 1905 года Папюс был вызван в Санкт-Петербург несколькими высокопоставленными последователями, очень нуждавшимися в его совете ввиду страшного кризиса, который переживала в то время Россия. Поражения в Маньчжурии вызвали повсеместно в империи революционные волнения, кровопролитные стачки, грабежи, убийства, пожары. Маг был немедленно приглашен в Царское Село. После краткой беседы с царем и царицей он на следующий день устроил торжественную церемонию колдовства и вызывания духов усопших. <…> Интенсивным сосредоточением своей воли, изумительной экзальтацией своего флюидического динамизма духовному учителю удалось вызвать дух благочестивейшего царя Александра III; несомненные признаки свидетельствовали о присутствии невидимой тени. Несмотря на сжимавшую его сердце жуть, Николай II задал отцу вопрос, должен он или не должен бороться с либеральными течениями, грозившими увлечь Россию. Дух ответил: «Ты должен во что бы то ни стало подавить начинающуюся революцию; но она еще возродится и будет тем сильнее, чем суровее должна быть репрессия теперь. Что бы ни случилось, бодрись, мой сын. Не прекращай борьбы!» [101]
Папюс читал лекции по магии и оккультизму в Петербурге, а его ученики были арестованы в 1926 году в рамках громкого дела «ленинградских масонов». Это были последние масоны Петербурга (но это не точно).
Вместо послесловия. «Огонь, мерцающий в сосуде…»
…Кому-то может показаться, что городская мифология — это тема очень легкомысленная, местами даже бульварная. Начинающим экскурсоводам советуют раз и навсегда исключить из своей практики «истории Синдаловского», хотя вряд ли найдется практикующий гид, который бы не использовал его наработки. Начав писать о городской мифологии на заре перестройки, Наум Синдаловский (1935–2021) сумел превратить эту тему в своего рода личный бренд. Из-под его пера вышли более 30 сборников городского фольклора, и он собрал «в своей картотеке более 12 тысяч единиц фольклора». Подход Синдаловского отличала некоторая «всеядность», то есть намеренный отказ от серьезной критики источников, а также политическая и эстетическая ангажированность. Его взгляды на русскую историю можно назвать однобоко «перестроечными», а интерес к пикантным подробностям — чуть большим, чем подобает даже весьма легкомысленному писателю. Такой подход принес книгам Синдаловского громадный успех. Сам он не без гордости замечал, что делает то, чего не смогли сделать «высоколобые» историки. «Некоторые из них не могут простить мне: под ногами лежал весь этот пласт городской культуры, который стоило только наклониться и поднять, а сделали это не они, а какой-то человек со стороны» [102].
Приступая к работе над очерками по городской мифологии, я стремился избежать вульгарного академизма, для которого миф — это лишь одна из форм архаичного сознания (а потому мифы следует разоблачать). Мне также не хотелось заниматься и постмодернистским мифотворчеством: современный миф маскирует то глубокое и подлинное, о чем он призван поведать. Я стремился показать, как мифопоэтическое пространство Петербурга постепенно впитывало чужие мифологические языки: как географически близкие (карело-финский эпос), так и, казалось бы, совершенно чуждые ему (египетскую мифологию). Надо заметить, что открытость к такому впитыванию — штука сама по себе нетривиальная.
Проспект Галерей и решеток около пруда на Малой Невке на Каменном острове, принадлежащий Её Сиятельству графине Бестужевой-Рюминой. Гравюра М. Махаева, между 1753 и 1761 г.
New York Public Library Digital Collections
Петербург задумывался Петром как tabula rasa: в этом, как мы убедились, были и сила, и слабость петровского проекта. «Все флаги в гости будут к нам!» — мечтал Петр в «Медном всаднике». Согласно первым генеральным планам города, он должен был не стоять на реке (как поется в советской песне «Город над вольной Невой»), а открываться морю — водным стихиям, разрушительным и животворным одновременно. Принципиально важной для Петра представлялась та часть города, которая сегодня называется «морской фасад», — самая западная оконечность островов невской дельты. Территория, которую сильнее всего затапливало при наводнениях. До ее архитектурного оформления Ленинград дорос лишь в 1980-е годы, уже после начала строительства дамбы, защищающей город от наводнений. В 1917 году созданная Петром империя перестала существовать, а в апреле 1918 года столица России переместилась в Москву. В этом шаге были и политика момента (немцы стояли в нескольких километрах от Петрограда), и символический жест: страна, выбравшая особый, революционный путь развития, как будто порвала с этой принципиальной открытостью, не предполагающей своей ясно очерченной цели.
