Конвой - Юнссон Торстен

Утром он исчезнет и через опущенные жалюзи ворвется летнее тепло, шумное и немного пыльное.

Издалека доносятся голоса и несколько человек спускаются к пляжу. Когда я стою у окна и поднимаю жалюзи, луга и заросли вереска по-летнему высушены, приехала большая ярко-красная косилка, работающая на нефти, и ласточки хлопают крыльями, падают и поднимаются, как быстрые целеустремленные бабочки. Под небом мягко шевелится зелень соснового бора. Ветер, играя, дует на почти белую луговую траву.

~

— Now look here [76], — сказал Банана Джо бармену, — вы торопитесь, Джон, или мы успеем немного поговорить серьезно?

— Немного успеем, — ответил бармен.

— Это дело важное, — сказал Банана, — для вас, зарабатывающего хлеб насущный слушаньем, для меня как потребителя. Мы на борту уже больше одиннадцати суток. Из Ирландского моря мы добрались куда-то к югу от Гренландии, если не ошибаюсь, и теперь, кажется, на пути к Ньюфаундленду.

— Я знаю маршрут — и этот, и второй. Это мой тридцать четвертый рейс, — сказал Джон.

— All right, John: тогда вы должны знать, что экипаж и пассажиры на корабле вроде «Барамы» по-настоящему сближаются за те три недели, которые длится путешествие.

— Пока больше двадцати дней не выходило, — ответил Джон.

— Двадцати дней, Джон — за это время успевают завязаться многие узы, возникнуть симпатии, оказаться спрятанными антипатии. Души на борту сплавляются в одну большую душу судна.

— Мистер Эзра, — сказал бармен, — мне нужно позаботиться о других заказах.

— Вне всякого сомнения, — ответил Банана. — Но сейчас речь о деле, имеющем большое, принципиальное значение. Насколько я мог видеть, все на борту внесли тот или иной вклад в это всеобщее единение. Everybody, John, except you! [77] Единственное, что стояло на пути создания полной гармонии на борту, — ваши мартини. Говорю уже в двенадцатый раз: мартини не должны быть цвета мочи, они должны быть золотистыми. Заберите эти три бокала, зайдите за свою занавеску и выпейте то, что в них, — по секрету и за мой счет. Будет противно, но захмелеть можно. Потом возвращайтесь с четырьмя мартини удовлетворительного уровня. Господа считают, что это звучит как надо? — обернулся он к троим своим соседям по столу.

— Вондерфул, — прокомментровал Еврин. — Ю вери фонни мэн. Вай ю нот гоу Россия, I mean Раша. Вей лайк фонни мэн [78].

— I like my niggers too much [79], — ответил Банана и с вызовом взглянул на русского. — Поэтому пока что собираюсь остаться на Ямайке.

— А вот в России как: нет расовых предрассудков, — сообщил Еврин. — Все — товарищи, никаких нигеров.

— Я уже говорил, — сказал поляк. — Я не могу…

— Это понятно, — сказал Банана. — Я слишком стар, чтобы менять взгляды. Более того, я слишком стар, чтобы помалкивать насчет своих, неправильных.

— Надеюсь, на Ямайке есть молодежь, похо-жая на вас во многом, но не во всем, — сказал Боровский.

— В некотором смысле они больше похожи на мистера Смита, чем на меня, — сказал Банана. — Вы сегодня тоже хорошо прогулялись? — спросил он у Техаса.

— She’s a tough dame [80], — сказал Смит, выглядевший довольным. — В Техасе она будет на своем месте.

— Собираетесь ее похитить? — спросил Банана.

— Она же журналистка. Будет писать про Америку. Как про нее писать, не доехав до Техаса? А я не потрачусь на билет.

— Вы тоже собираетесь в Техас? — улыбнулся поляку Банана.

— Едва ли, — ответил Боровский.

— I probably go Texas, — сообщил Еврин. — Ехать Нью-Йорк — Сан-Франциско через Техас йес?

— Jeezuz Christ, you said it brother [81], — сказал Техас и похлопал его по спине. — А вот и выпивка.

— Эти должны вас устроить, — сказал Джон.

Он поставил хрупко звякнувшие стаканы на каменную столешницу, они были бледными, запотевшими и такими полными, что когда «Барама» кренилась, через край переливалось. Перед барной занавеской начинали погремывать стаканами, и Джон стремительно исчез, чтобы взять ситуацию под контроль.

За соседним столом сидели тренер по гимнастике О’Коннор, долговязый младший лейтенант-англичанин и еще пара младших офицеров, и пили пиво. Младший лейтенант сидел и читал каталог универмага из Квебека, показывая пальцем:

— Ботинки дешевые, — сказал он.

— Не такие уж на самом-то деле и дешевые, — ответил другой. — Не такие уж они чертовски дешевые, как приплывешь и начнешь по магазинам ходить. Но это ботинки.

— У меня длинный список, жена нацарапала, — сказал младший лейтенант. — Теперь главное, чтобы денег хватило.

— Деньги у меня есть, покупать не для кого, — сказал О’Коннор.

— Ну покупать же можно и для себя, — сказал один из офицеров.

— Я здесь останусь, так что не к спеху.

— Хорошо тебе, — сказал младший лейтенант. — Мне в море плохо. Мне плохо от этой чертовой войны на море.

— Да, мне-то хорошо, — сказал О’Коннор. — Мне хорошо в море, но мне надо на сушу. Мне хорошо в Англии, но мне надо в Канаду. Хорошо-то как!

— Ты свое дело сделал, — сказал один из офицеров. — You can take it easy [82].

— Hell, let’s not talk about it [83], — сказал О’Коннор. — Let’s have another beer.

— Просто черт знает сколько всего можно купить в Канаде, — сказал младший лейтенант и снова погрузился в каталог.

— Есть там черные шелковые трусики? — спросил один из офицеров. — Привезу своей девушке.

Доктор сидел за столом один и читал журнал. Он был занят поглощением предпоследнего напитка перед едой, и теперь посмотрел на часы, допил стакан и кивнул бармену.

У темного столика в углу сидел молодой французский поэт и оглядывался. Он убрал со лба светлые волосы, поднялся и направился прямо к мадам Гогенлебен, сидевшей в одиночестве.

— Позволит ли мадам, чтобы я ненадолго присел рядом, — сказал он.

— Муж уже поднимается, — ответила она. — Он вот-вот придет.

— Позволит ли мадам составить ей компанию, пока он не придет, — сказал Барель.

Она кивнула.

— Могу ли я предложить мадам что-нибудь выпить, — сказал он.

— Не подходи ко мне, — сказала она тихо.

Он смотрел на ее широкий бледный лоб, на тонкий нос и на рот, по ночам больно кусавший его губы, и говорил:

— Как мадам находит путешествие. Как поживают дети. Кажется, они замечательно справляются с трудностями. Легли ли они уже спать.

— Не подходи ко мне, — сказала она тихо. — Я чувствую тебя всем телом. Эрнст заметит по мне, когда придет.

Она подняла глаза на бармена, который внезапно оказался у их столика.

— Чем мне будет позволено угостить мадам? — спросил Барель. — Шерри?

— Да, — ответила она. — Благодарю. Они действительно душки и с ними легко, — сказала она, положив ладонь на холодную каменную столешницу, и почувствовала на ней его взгляд.

— Мне просто пива, — сказал ньюфаундлендец Леклерк.

— Мне тоже, — сказал молчаливый господин в серо-коричневом.

— Oh I say, — сказал молодой фланелевый британец, — be a sport [84]. Выпейте со мной виски.

— Просто пива, — сказал Леклерк.

— Мне тоже.

— Теперь останетесь на Ньюфаундленде, когда приедете обратно? — спросил британец.