Конвой - Юнссон Торстен

Черт, неужели тебе мало самого плавания. Потери иногда по полконвоя. Прямо перед нами может быть целая свора подлодок. Подумай про подводные лодки. Бойся подводных лодок. Чертовски неуютно внезапно очутиться в море. Мы сейчас прямо у Гренландии, вода холодная. Подумал бы про это. Тебе есть о чем беспокоиться. Подумай про спасательный жилет, без которого нельзя ходить, это не игрушки. Подумай, что может произойти. То, другое, очень далеко.

В коридоре шумела вода. Вдруг он услышал, как в соседней каюте кашляет г-н Гогенлебен. Через некоторое время кто-то прошел мимо, и шаги исчезли на лестнице к униформенным. Он поднял книгу и снова заглянул в нее:

Тут ты прав, Освальд, — сказал он.

Посмотрел на часы: десять минут первого. Сейчас салон начнет пустеть, через час пятьдесят у него двухчасовое дежурство; Леклерк придет и разбудит его. Он выключил свет и лежал, слушая, как тяжело бурлит снаружи вода. Когда стало темно, он еще яснее заметил, что тело качает взад-вперед, медленными и сильными движениями по наклонной. Затылок расслабленно опустился на подушку.

Из ветра они вышли в тихий штиль, в ньюфаундлендские туманы, и «Барама» скользила по длинной и блестящей мягкой зыби. Вечером на палубу лег тонкий серебряный ковер влаги, и проходящие по нему оставляли подошвами отпечатки сырой черноты.

На верхней палубе было пустынно и кожухи вентиляторов высились как светлые, покосившиеся от ветра снопы. Туман висел над палубой, истончался и седел, густел и белел. Машины соседнего судна пульсировали где-то поблизости; но было ничего не видно. Когда их было видно, но не слышно, они оказывались совсем близко. Боровский стоял у релинга и смотрел на Manneken Pis, плескавшийся впереди по правому борту на уровне командного мостика. Заныривая, он ехал по волнующейся воде, и белая струя воды поднималась и опускалась, как тихие, ласковые и страстные эякуляции, никогда не прекращаясь. Машины соседних судов, пульсировавшие в тумане вокруг, образовывали громадный связный ритмический рисунок, нарисованный на белой металлической зыби медленными литаврами и барабанами. Занавес тумана висел над водой и медленно сгущался в сумерки. На рукав дождевика Боровского легла белая паутинка влаги.

Кто-то подошел к нему по палубе и встал неподалеку. Это была МакЛоклин, и в тумане ее волосы казались иссиня-черными. Она улыбнулась ему, потом посмотрела на светлую пластину воды, вспученную волной.

— Я за вами, — сказала она.

— Я ходил за вами несколько раз за последние дни.

— Вы не навязываетесь, — ответила она.

Он почувствовал себя неловко и не знал, что ответить на ее прямоту, а она сказала:

— Теперь это прояснено и нам больше не нужно об этом говорить.

Она немного помолчала; потом спросила:

— У вас нечем меня развлечь?

Он на секунду задумался.

— До войны, — сказал он, — я за два года написал минимум пять сотен дурацких статеек в газету. Они были развлекательные. Так они назывались в желтой газете в Кракове, и именно так оно и было.

— Как она называлась? — спросила она.

— Она называлась «Ilustrowany Kurjer», и это была скверная газета. Меня приглашали перейти в «Robotnik», это была газета для рабочих в Варшаве, но из этого ничего не вышло. Я сегодня ходил и думал об этом, о всем том мусоре, который написал, о людях, местах и ресторанах, где остаются на всю ночь. У меня довольно неплохо выходило, мне нравилось, что я всегда что угодно превращал во что-то читабельное, и одновременно недоволен тем, что не занимался чем-то поважнее. Потом началась война. Только спустя время то удовлетворение, которое я в любом случае ощущал, кажется весьма завидным, и единственное, чего я не понимаю, — это то, что я не бывал доволен полностью.

— Вы хотели быть в деле и разоблачать нацизм: вот все, что можно предположить. Это, наверное, неудивительно.

— Конечно, нет, — сказал он. — Просто чтобы все стало, как обычно: теперь кажется извращением, перверсией, чувствовать какое-то недовольство этим.

— Прямо народная мудрость, — сказала она. — Вы собирались рассказать о себе; тема несколько уходит в сторону. Как вас зовут? — спросила она.

— Боровский.

— Это точно? — спросила она. — Если бы вы не продолжали писать скандальные заметки в Кракове, а стали бы работать в Варшаве, то на правильной стороне было бы одним человеком больше в нужное время.

— Вся Польша была на правильной стороне.

— Мы слышали об этом в Лондоне, — сказала она. — Часто. Расскажете в Нью-Йорке. Как вас зовут кроме Боровского?

— Антоний.

— Такое не обойдешь. Тони?

— Да-а-а.

— Меня зовут Кэтрин, и я не всегда препираюсь.

— Я заметил, — сказал он.

— Слышишь другие корабли, Тони? — спросила она.

Они стояли рядом и вслушивались в туман: грохот машин звучал объемно и живо, как удары сердца неизвестных больших зверей, отдыхающих на воде там, в тумане. Влага легла на ее волосы и на плечи ее плаща тончайшей светло-серой вуалью.

— Тони, — сказала она, — я чувствую себя совершенно одинокой.

— В конце концов так и бывает, — сказал он. — С одиночеством все обстоит именно так: в конце концов оно приходит.

— Мое не такое, — сказала она. — В нем нет ничего определенного.

— У тебя нет родственников, Кэтрин? — спросил он.

— Ты опять говоришь не о том, что имеешь в виду. Но и другого у меня тоже нет. Нацисты забрали его у меня. Но это больше не имеет для меня никакого значения, за исключением того, что жаль, что он не остался жить. Его бы это порадовало.

— Не беспокойся, — сказал он. — Ты наверняка найдешь кого-нибудь, кто тебе подойдет. Посмотри в зеркало. Для тебя не составит труда выйти из комнаты.

— Какой комнаты?

— У которой круглые стены, — сказал он. — Такие бывают в домах престарелых.

— Откуда тебе знать.

— Я много чего повидал, — ответил он и засмеялся.

— Тони, так приятно слышать, как ты смеешься. Ты недостаточно часто этим занимаешься.

— Слышишь машины, — сказал он. — Теперь, кажется, одно подошло еще ближе.

— Это совсем рядом, — сказала она. — Еще одно подходит близко. Смотри, — сказала она и показала на корму.

Следовавшее за ними судно неясным контуром маячило в тумане, рубка сливалась со штевнем, и выглядело это так, как будто очень большой корабль приближался к ним с кормы и шел на таран. Он приблизился еще немного и стал отчетливее, потом начал брать влево и внезапно исчез в тумане, беззвучно. Вместо этого стук машин донесся по правому борту и огромная масса возникла прямо за границей их поля зрения, так, что они различали ее как нечто темное и слышали, как звук их собственного судна, перекачиваемой воды и носовой волны отражается обратно, увеличенный и более реальный, чем когда он доносился прямо от ватерлинии «Барамы».

— Происходит что-то странное, — сказала Кэтрин.

— Просто перестроение конвоя.

— Но в тумане это кажется таким масштабным и необычным. Как считаешь, происходит ли сейчас что-то?

— Я не знаю. Не понимаю, с чего им сейчас начинать перестраивать судна при такой погоде, когда к тому же начинает темнеть.

Соседнее судно по правому борту отстало и внезапно исчезло.

— Это же должны быть наши корабли? — спросила Кэтрин.

— Наверняка.

Потом шум машин всех соседних судов — кроме одного — оказался неожиданно далеко, и выглянув, Боровский увидел, что белая струя Manneken Pis по-прежнему мелькает в воде внизу, почти неразличимая в сумерках.

— Обрати внимание, больше на палубу никто не выходит, — заметила Кэтрин.