Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

После секса они не могли смотреть друг другу в глаза. Она сняла чёрное платье, муж налил себе виски, не стал возиться со льдом и вышел смотреть на звёзды — потому что люди делают это с начала времён. И всё же Фиби не думала, что это конец. Она и представить себе конца толком не могла. Думала: через несколько недель они поедут в Озарк на весенние каникулы, а потом, может быть, только может быть, она попробует ЭКО ещё раз. Кто знает? Может, в шестой раз получится. Может, врачи ошибаются.

Но через несколько недель, в марте, мир закрылся, и они вообще ничего не делали. Сидели в доме. Преподавали через компьютеры. Много смотрели в окна. Она слишком много плакала, он слишком много пил. Иногда она боялась, что он её бросит. Иногда ей самой хотелось уйти. Но, представляя, как уходит, она всегда видела мужа, умоляющего остаться. Он опускался на колени, прижимался лицом к её бёдрам, цеплялся за неё, как ребёнок. «Пожалуйста, Фиби, — говорил он в её фантазии. — Пожалуйста. Ты мне нужна». Потом объяснял, во всём, до мелочей, как она ему нужна и как нужна детям. И она оставалась. Каждый раз, представляя, как уходит от мужа, она в конце концов оставалась. Это была фантазия, в которой существовали дети, а детям она всегда была нужна. Ей приходилось представлять уход лишь затем, чтобы представить, как остаётся. Приходилось видеть себя в дверях, а мужа — кричащим: «Нет, Фиби, нет!» — словно она собака. И она совершенно не понимала, почему в своей фантазии хочет, чтобы с ней обращались именно так.

— Ну, как день прошёл? — спросил Мэтт.

Был август, вечер перед началом осеннего семестра. Их последний совместный ужин, но Фиби ещё этого не знала. Может, и Мэтт ещё не знал. Может, за тем ужином он всё ещё решал. Может, ответь она что-нибудь поинтереснее, что-нибудь, кроме «Хорошо», — он бы остался.

— Хорошо! — сказал он. — Хорошо. Сегодня писала?

— Немного.

В то утро Фиби очень старалась писать. Летние каникулы заканчивались, а предъявить ей было нечего. Поэтому она поставила кофе, приготовила компьютер, закрыла жалюзи и выставила на стол стакан с виски на два пальца и одну сигарету — будущую награду за дописанную страницу. А потом дописала и медленно выпила виски, а сигарету зажгла, но не курила. Ей просто нравился запах, нравилось держать её между пальцами, и начинало казаться, что в кабинете она сидит не ради того, чтобы писать, а чтобы пить и изображать, будто курит.

Мэтт вышел из кабинета, хлопнула дверь, и она погасила сигарету. Наконец поняла, что имел в виду научный руководитель, когда говорил: «Не смешивай хорошие привычки с дурными». Когда много лет назад Боб это сказал, привычки у неё были только хорошие. Она через день пробегала пять километров, пила имбирные шоты в соседнем кафе, всегда стирала по воскресеньям, составляла программу курсов в июне, пока лето не ускользнуло, — и всего этого хорошего ей всегда хватало. Это и было средоточием её жизни. Дом. Студенты. Исследования. Муж — её осязаемая привязь к этому миру со дня их знакомства. А теперь, задавая друг другу вопросы, они даже не могли встретиться глазами.

— Ты сегодня курила в кабинете? — спросил Мэтт.

— Нет, — сказала она, и формально это не было ложью. Но Мэтт не понял. Мэтт сказал, что чувствует запах дыма, сказал, что это вредно для её организма, — и, по иронии, ей захотелось курить. Годами она только и думала, что бы такого поместить в своё тело, чтобы сделать из него суперматку, и ей надоело. Да пошло оно, моё тело, подумала она, но не сказала.

— А у тебя как прошёл день? — спросила она, чувствуя себя одной из ужасных героинь стихотворения Т. С. Элиота.

Что мне теперь делать? Что мне делать? Выбегу как есть на улицу, пойду с распущенными волосами, вот так. Что нам делать завтра? Что нам вообще когда-нибудь делать?

И всё же, когда в тот же вечер Мэтт ушёл от неё, это стало настоящей неожиданностью. Ничто ещё не потрясало её так сильно. Он делал всё, что всегда делал перед сном. Снял ремень, свернул кольцом. Принял душ, надел ту старую дрянную футболку, в которой ходил только дома. Но потом надел джинсы, продел ремень и собрал сумку. «Я люблю Мию», — всё повторял он, а она не очень-то верила. В её фантазии всё было не так.

Но это была не её фантазия. Это была его фантазия, и Фиби не знала, как она устроена. Она только смотрела на него, ждала, что он выпустит сумку из рук, но он не выпускал.

Глава 3

Лампы с золотыми кистями в «Бурных двадцатых» вызывают у Фиби желание выпить раньше положенного. Смешно, что она всё ещё так думает, всё ещё пытается устанавливать себе правила вроде «сейчас пить не следует», когда через несколько часов собирается покончить с собой.

Она наливает полный бокал немецкого шоколадного вина. Не станет она тратить последние часы на этой планете на тревоги. И так слишком долго тревожилась: что пить, где отдыхать, что надеть, что сказать, что возбуждает сильнее — cum или come. И какой в этом был смысл? Какая разница, как она это написала? Муж всё равно ушёл.

Фиби отпивает вина. Раздвигает портьеры — тяжёлые, сине-зелёные, достойные королевы или кинозвезды. При желании ими можно отгородиться от всего света на земле, но Фиби хочет увидеть океан. Она никогда прежде не бывала у океана. Большинство людей этот факт ужасал, а мужа очаровывал. Когда-то ему нравилось, что Фиби не мечется по свету, подчиняясь необходимости испытать всё на свете.

Но Фиби считала неправильным уйти из мира, так и не увидев океана, — так же, как считала неправильным, что Мэтт заговорил о разводе по зуму, находясь в тридцати милях от неё. Следовало ему хоть в последний раз вернуться из дома Мии и вспомнить, каким красивым был их мир. Наличники, которые он красил собственноручно. Но когда он попросил развода, шёл пятый месяц пандемии, и он сказал, что вернуться не может. Мэтт, Мия и её ребёнок уже образовали общий «пузырь» самоизоляции. Он сидел перед полкой с парижскими безделушками Мии так, словно они принадлежали ему, и говорил: «Мне так жаль». И: «Ты в порядке?» И: «Пожалуйста, скажи, что ты в порядке».

Фиби ставит на тумбочку обезболивающее для кота. Смотрит на раскинувшийся перед ней океан. Сверху вода кажется спокойной. Ровной и надёжной, как ковёр, — словно она ничего не знает о том, что будет дальше. От океана Фиби ожидала большего. Может, потому, что прочла слишком много книг Германа Мелвилла, в которых океан знает о будущем всё и каждым неистовым, громовым ударом волны предвещает смерть.

Ну и пусть. Она берёт трубку.

— Здравствуйте, — говорит она. — Можно, пожалуйста, заказать еду в номер?

Перед смертью Фиби хочет устроить себе обильный, роскошный ужин. Хочет омара и краба. Хочет есть устриц и пить вино, в последний раз разбить ложкой корочку крем-брюле.

— К сожалению, сегодня вечером, на время торжественного приёма по случаю открытия, обслуживание номеров приостановлено, — говорит Полин.

— Приёма по случаю открытия? — переспрашивает Фиби. — Она так это называет?

— Да. Мне очень жаль, что мы доставляем вам неудобства, — говорит Полин, и голос у неё по-настоящему убитый. — Прошу вас понять: после ковида у нас не хватает сотрудников.

— Да, хорошо, — говорит Фиби, но от этой новости её охватывает паника. — Совсем ничего нельзя?

— Ну, внизу, на приёме, еда есть, — говорит Полин.

Фиби кладёт трубку. Спуститься вниз она не может. На приём — совершенно точно не может. Не для того она проделала такой путь, чтобы смотреть, как счастливые люди едят дорогую еду. И ни за что её последней трапезой не станет поддельное «Орео» из свадебной сумочки или «Доритос» из автомата. Это уже как-то слишком печально.

Ну хорошо, значит, есть не будет. Да и зачем? Зачем уносить с собой в могилу вполне хороших устриц?

Но тогда она не знает, чем себя занять. На еду было отведено часа два. Предполагалось, что ужин станет последним событием её жизни. Она сидит на кровати, смотрит на воду и испытывает странное чувство: совершенно нечего делать, кроме как ощущать на лице морской ветерок. Последние десять лет дел было слишком много, а времени слишком мало. Диссертация, которую нужно было превратить в книгу. Исследования, которые нужно было превратить в презентации. Секс, который нужно было превратить в ребёнка. Студенты, которым было нужно, чтобы она управляла их жизнью. Именно так выразился вчера утром её студент Адам: пришёл к ней в кабинет и объявил, что теперь за его жизнь отвечает Фиби.