Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Верю, — выдохнул он почти что ей в губы, вклиниваясь между ее коленей и обхватывая за талию. — Тем лучше для тебя, Май. О себе я такого сказать не могу.
Майя не ломалась, нет. Она не чувствовала, что кому-то и что-то должна, не собиралась присваивать себе чужого… Но странное ощущение, похожее на желание озираться по сторонам в поисках любопытных наблюдателей, не покидало ее.
— Когда мне было пять лет, мы с сестрой гостили в загородном доме нашей тетки, — хрипло проговорила девушка, чтобы хоть что-то сказать. Вопреки ее ожиданиям, Марс не фыркнул, не возмутился и даже ухмыляться не начал. Вместо этого, он смотрел на нее не мигая, сохраняя предельно сложное выражение лица. — Летом она всегда сама варила брусничный джем. Огромные медные тазы, осы, жара на кухне… Нас к этому действу не очень-то допускали, но… В общем, однажды я рисковала быть застуканной за нырянием в чан с вареньем всей пятерней. Выбор у меня был невелик: вытереть руку о занавеску или облизывать пальцы, чтобы мне не влетело.
— Славная аллегория, Май. Думаю, за занавеску тебе тогда здорово досталось, — его лицо было серьезным по-прежнему. — Но теперь-то ты точно знаешь правильный ответ. И никто тебя не застукает… Мы никому, — он взял очередную многозначительную паузу. — Слышишь меня? Никому и ничего не расскажем.
— Если бы мне кто-то сказал, что ты будешь сидеть вот так и говорить такие вещи чудовищные…
— Чудовищные? — он скривил губы и тут же улыбнулся, касаясь ее щеки кончиками пальцев, проводя долгую линию от виска до основания шеи и следя за этим плавным движением взглядом. — Не будь ханжой, ладно? И я тоже не буду. Остановись, Май. Ты же сама себя в пропасть толкаешь…
Он был прав.
Если раньше глубина омута, в котором неспешно текли холодные воды забвения, была привычной, как универсальный ответ на любой из слишком сложных вопросов, то теперь она стала пугающе манящей. Нарисованная пальцем на стене, заветная дверь принимала реальные очертания.
Теперь. Когда все кончено — в очередной раз. Теперь уже наверняка?
Сейчас. Когда ей снова кажется, что ее жизнь превратилась в болото, и барахтанье не стоит усилий. Когда отвлечь себя можно, лишь задирая планку выше и выше, кувыркаясь через голову в череде глупостей, опасных неосторожностей и всего того, чего следовало бы избегать.
Если новость о том, что Саймон давно несвободен, стала для нее гулким толчком в грудь, а созерцание его с пассией — горьким напоминанием о том времени, когда она могла действительно быть живой, то прямое взаимодействие с ним, раз за разом будившим в ней жажду жизни, стало последней каплей.
Ей хотелось бы вернуться, но куда? Момент, когда она была счастлива — пусть, так, как умела, а не так, как кому-то казалось правильным, — остался в прошедшем времени. Его след терялся в белом песке Сконе. В том дне, о котором с настойчивостью психоаналитика спрашивал теперь Микке.
— Пропасть? — Майя и сама не понимала, откуда в ней это желание упираться до последнего, не расставаясь с тем, что она считала своей тайной. Чем-то, что должно принадлежать только ей. — О чем ты, Марси?
Резко подавшись вперед, он встал, упираясь ладонями в стену за ее спиной, нависая и переводя сосредоточенный взгляд с ее глаз на губы, а потом и вовсе опуская его вниз.
— О чем я? Ты серьезно? Я в курсе, что ты у Симме не репертуарная девушка, но позволь напомнить тебе… — Марс прокашлялся и продолжил, не поднимая глаз. — Есть у нас одна тема. Что-то вроде: «Мне ее не спасти — дома нет никого. Мне ее не спасти, она так далеко. И мое сердце — вдрызг, ведь ее не коснуться. Никто не заставит ее проснуться», — напел он, и слышать его сипловатый баритон там, где всегда был привычно злой голос Саймона, было странно. — Припоминаешь?
Майя кивнула, протягивая руки и беря в ладони его лицо. Не поднимая глаз, он коротко поцеловал ее ладонь.
— Марси…
— Это глупо и, наверное, не мое дело, Май. Но мне не хотелось бы, чтобы с тобой случилось что-то… Непоправимое. Улавливаешь? Может, потому, что Саймон окончательно слетит с катушек от подобной новости. От мыслей, что сумел бы, но не успел помешать. От постоянных терзаний на тему, он ли виноват в этом. А может, потому, что я вижу, что ты сломана. Что тебе нужно поговорить с кем-то, кому не все равно. И с кем-то, кроме Саймона.
— Не наплевать ли Саймону?
— Нет. Точно тебе говорю. Но от меня он ничего не узнает. В конце-концов, я храню и его секреты.
В другой ситуации Майя подумала бы, что Микаэль набивает себе цену. Но что-то глубоко внутри отзывалось на каждое его слово. Он говорил тихо, без особых эмоций, в своей обычной, будто бы ленивой манере — и был чудовищно убедителен. А может… Может, ей хотелось, чтобы кто-то снова умел убедить ее в том, что не нужно ничего решать самой. Нужно просто верить.
— Хорошо, — едва слышно отозвалась фрекен Нордин.
— Кроме того, — продолжил Микке с видимым усилием. — Иногда мне самому хочется поговорить о чем-то, что не предназначено для ушей Ларса и Саймона. И даже мой брат не всегда годится в слушатели. Каждый из них и без того получает свою дозу моих ядов. Я вытащу тебя хотя бы на время, Май… Мне не все равно, правда. А ты — вытащишь меня, если не все равно тебе. Может казаться, что меня интересует только секс. Или, что логичнее, — только благополучие группы, которая стала моей жизнью уже очень давно. И то, и другое важно, Май. Но это — не самое главное. Скажу тебе — авансом, — то, что даже Ларсу не говорил никогда… — вздохнув, он полоснул ее взглядом и снова отвел глаза. — Именно сейчас я совершенно не против отпустить вожжи. Чтобы все развалилось к чертовой матери. Я устал… Устал быть главным, ответственным, продуманным, сдержанным и вообще. У меня не самые широкие плечи в мире, чтобы держать край неба, Май.
«Герр Полссон сегодня скучает — смотреть больно», — припомнилось Майе. Обняв его за пояс, она прижалась щекой к его животу, обтянутому футболкой.
— Расслабься, бро.
— Помоги мне? — повторил он ровно то же самое, что сказал раньше, там, в клубе. — Ты же знаешь, как это сделать. Здесь, сейчас. Будто есть только мы, и утро уже не наступит.
Запуская пальцы под тонкий, нагретый теплом его тела, трикотаж, Майя верила в то, что так и есть.
Понимая, что слов на сегодня достаточно.
Зная, что расскажет ему все.
И что выслушает все то, что он сам собирается ей рассказать.
Гладкость его спины под ее ладонями будто напомнила ей о долгих месяцах без подобных прикосновений, отчего тугой ком подступил к горлу, придавая горечи всем этим новым чувствам, непонятным ей самой.
— Мне не все равно, Микаэль, — прошептала девушка, касаясь губами его чуть напряженной шеи пониже левого уха, чувствуя, как он судорожно выдыхает ей в волосы. — Мне — не все равно…
«Эта девка — моя»
Да пошел ты к черту!
Влечение, которое она чувствовала к Марсу, было темным, но абсолютно взаимным. Реакции ее тела были чем-то вроде признаков жизни. Чем-то первобытно естественным, хотя и не вполне вписывающимся в общепринятые правила. Что-то подсказывало ей, что разговоров с них пока достаточно: губы искали губы, а не слова, хватали чужой выдох, а не воздух.
