Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
— Немного стабильности, — отвлекаясь на кофе, Марс сделал паузу почти театральной. — Честно. Нам не светит никого лучше тебя, только если мы сами — я и Ларс, — встанем к микрофону…
— Не, я на это не подписывался, — тут же выдал Берглунд, вынимая из шкафчика коньяк к кофе. — На мне и так слишком много дел, помимо гипотетического пения…
— Нам нужен фронтмен, — продолжил Микке, выкручивая гипнотичность собственного голоса на максимум. — Но у тебя давненько ум за разум заходит. Я не то чтобы хочу тебя контролировать, но ты сам уже собой не всегда управляешь.
— Если бы я хотел все бросить, я бы все бросил, не так разве?
— Меньше всего оно нам надо в формате сюрприза, дорогуша, — поставив бутыль с коньяком прямо перед Саймоном, Ларс усмехнулся. — Херовый будет сюрприз. Твоя принцесса постоянно дует тебе в уши…
— Она больше не будет, разве не понятно? И если кто-то здесь думает, что мне насрать на группу…
— Да никто так не думает, Симме! Давай выпьем и поговорим о том, о чем стоило поговорить пару месяцев назад. О сраном релизе… — все еще чересчур серьезный, Микке протянул ему через стол раскрытую ладонь.
Будто вспомнив, что они достаточно близко дружат, Саймон пожал эту руку.
Можно ли считать это хорошим знаком для начала этого дня?
Стоит ли надираться вот так, со старта, если собирался проехаться в Норрмальм? Или лучше уж сразу в Седермальм, раз уж ключ есть у Микке?
Стоит ли вообще быть здесь… Терять время.
Коньяк был приятно терпким, а к миру возвращалась яркость. Хотя, пока что, похмелье было сильнее.
Минут через двадцать Ларс отправился за сигаретами, потому что их не осталось ни у кого из присутствующих. Точнее, он оставил Микке и Саймона докуривать последнюю на двоих, сидя на его кухне. Оба они были уже изрядно датыми — на старые-то дрожжи.
— Я не хочу давать тебе советов. Просто не проеби момент, — выдал Микке задумчиво в какой-то момент, принимая из пальцев Саймона окурок. Будто чувствуя недосказанность между ними. — Подумай. Крепко подумай, ладно? Прежде чем решишь завязать со всей этой музыкой…
— В нашем деле, мистер Марс, нихуя-то и нет незаменимых… Но я пока что никуда не собираюсь. Мне бы, блядь, вернуть себе свою жизнь… Для начала.
— Твоя жизнь — это музыка, идиотина, — фыркнул Полссон. — И моя жизнь — музыка тоже…
Саймон смотрел на Микке, но думал о Майе, даже не особенно запинаясь об их призрачное внешнее сходство. Это и злило, и успокаивало — странный эффект, похожий на тепло в горле после спиртного. Он чувствовал себя взвинченным, но способным держать себя в руках. Странное дело… Хеллстрем понимал, что это чувство обманчиво. И если прямо сейчас взбрызнуть себя стимуляторами, может получиться каноничный выхлоп агрессии. Но с этим хотелось обождать.
Сейчас было по кайфу спускать пар медленно и без анестезии. И его время тикало и тикало, превращаясь в ничто.
Он собирался уходить, но оставался, оставался, оставался здесь… Залипал, мысленно прощаясь с планами сперва на утро, а потом и на послеобеденное время. Оставался только вечер, наливающийся синевой, сияющий на фоне ноябрьских сугробов не очень-то по сезону для столичного региона. Вечер, в который он вряд ли сможет что-то сделать, куда-то съездить…
Ощущение времени подхлестывало еще что-то. Какое-то другое чувство, будто кто-то невидимой рукой запустил его собственный, внутренний хронометр, синхронизированный с часами Вселенной. Саймону казалось, что он упускает что-то убийственно важное. Что-то, о чем будет жалеть, если не оторвет зад от стула на этой вот кухне.
Майя.
Майя Нордин, чей голос все еще звучал в его воображении, подпитанный коротким ночным разговором.
В голове мутилось, будто он позабыл, что вообще собирался делать сегодня. Действительно, что? Съездить к сестре? Как будто в том ящике, что стоял в кладовке у Трине, есть хоть что-то важное! Ах да… Ключ. Но такой же точно уже отдал ему Микке. А все остальное подождет. До завтра или когда там еще, потому что сегодня стремительно несло их всех, размачивающих похмелье, в ту часть суток, когда дела не делаются.
Что делать теперь? Скататься в Сольна? Напомнить консьержу, кто именно обитает там, наверху? Ворваться в свой собственный музей Июльского восстания вот так, с разбегу, основательно датым?
Идея была бы годной, если бы не то самое чувство на изнанке сознания.
У него не было еще одних суток, чтобы залипнуть здесь. Теперь — не было. И он выпал на стремительно голубеющий в предвечернем сиянии низкого неба снег, словно Иона из китова чрева.
Закурив одолженную у Ларса сигарету, Саймон взял курс на остановку автобуса, чтобы добраться до метро. Его собственная фора, за время которой он должен был окончательно определиться, куда направить стопы. Машинально сунув в карман успевшую озябнуть левую руку, он наткнулся на айфон, тут же вцепляясь в него, будто всерьез осязая его прохладную тяжесть в ладони.
Вот оно!
Вынув смартфон на свет божий, Хеллстрем нырнул в список недавно набранных, отыскивая заветный контакт. То самое, еще совсем недавно не идентифицированное его мозгом чувство, грозило приобрести пасмурную суровость настоящей паранойи.
Что было не так в том разговоре? Сказал ли он достаточно, чтобы дать ей понять… Даже мысленно облекать в слова эти опасения было трудно. За этим тревожным маревом стояло что-то животное. Что-то на уровне первобытного страха, порожденного то ли предчувствием, то ли чутьем.
Саймону до зуда хотелось услышать голос Майи. И дело было вовсе не в долгой разлуке и щедрых эмоциональных кредитах.
Голос.
Что угодно, чтобы понять — она жива и в порядке.
Откуда такие мысли у него в голове? Откуда этот страх? Что это?
Долгий гудок. Другой. Третий.
Майя, Майя, Майя…
22. Гадкий ноябрь
Все пошло не так.
Майя была готова к бессоннице — после кофеина, серотонина, эндорфинов и еще кучи абсолютно естественных веществ в ее крови, разбавленной алкоголем. Имея более-менее четкий план на завтра, включающий короткий променад до бакалеи, готовку, уборку и стирку, но напрочь исключающий очередной сеанс самокопания, она сделала все так, как учила ее бабушка в далеком детстве. Перестелила постель, устроилась поудобнее, уперлась пятками в скользкую свежую простыню и загадала: проснуться вовремя.
В общем-то, ее собственная не слишком долгая жизнь научила фрекен Нордин тому, что неверные формулировки ведут к ошибочным результатам. Но времени подумать у нее оказалось не то чтобы много. Она уснула почти мгновенно. Может, сказалась многомесячная привычка укладывать саму себя без лишних сантиментов, может, сыграл свою роль тот самый коктейль из алкоголя, противоречивых эмоций и совершенно блаженного ощущения возвращения чего-то почти что осязаемо важного. Но она провалилась в сон, будто нащупав вход в параллельную реальность, где есть только темнота и мягкость, когда створки век закрываются так надежно, что дневному свету просто не достучаться.
