Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон

— Я тоже, — говорит Фиби.

— Перестань так делать! — говорит Лайла.

Невеста начинает плакать по-настоящему, и смотреть на это странным образом и приятно, и страшно. Как на снос красивого здания.

— Как ты можешь об этом шутить? — спрашивает невеста сквозь слёзы.

Фиби не знает. Но после ухода мужа её первым порывом тоже было пошутить. Она днями обзванивала друзей по аспирантуре, с которыми не разговаривала годами, и говорила: «Да мне он вообще-то никогда особенно не нравился», — высоким, не своим голосом. Хотела впечатлить людей, как сама была впечатлена, прочитав, что сказала Эдит Уортон, когда увидела запись «Мистер и миссис Уортон» в книге гостей отеля, где никогда не бывала.

— Оказывается, я здесь уже бывала, — сказала Уортон.

Но друзья смеялись неловко. Они были на её свадьбе, видели, как сильно Фиби любила. «Грустить из-за того, что муж ушёл, — нормально», — сказал кто-то. И Фиби почувствовала себя дурой со своими попытками шутить. А ведь шутки — всё, что у неё осталось.

— Просто уйди, — строго говорит Фиби.

— Ты не можешь меня выгонять, — говорит невеста. — Это отель моей свадьбы. Сама уходи!

Фиби не знает, как из некоторых девочек вырастают женщины вроде невесты или Мии: они ко всему, даже к этому особняку девятнадцатого века, даже к мужу Фиби, относятся как к положенному им наследству. Фиби вырастили с чувством вины за всё: простите, что родилась, простите, что чуть не утонула, простите за пятёрку с минусом на экзамене, простите, что не родила детей, простите, дорогие студенты, что не успели посмотреть последние три слайда. Иногда после лекций она писала группе письма с извинениями, если не укладывалась во время. Потому что была хорошим преподавателем. Хорошей женщиной. Но где граница? Когда хорошая Фиби превратилась в Фиби, которая ничего не значит?

Она не знает. Но вот что знает.

— Я заплатила восемьсот тридцать шесть долларов за одну-единственную ночь в этом номере! — кричит Фиби. — Это мой, блядь, номер!

Невеста ошеломлена: словно на неё ещё никто так громко не кричал. В её молчании Фиби ждёт какого-нибудь дурного, стыдного чувства, но вместо него приходит такой прилив восторга, что хочется пожалеть: почему она не накричала так на Мию? На мужа, когда он рассказал о романе? Но тогда кричать она не могла. Всё ещё так старалась быть лучшей версией себя, оставаться разумной, спасти брак, задавать правильные вопросы, собрать всю информацию — будто понимание поможет решить задачу. Но сколько бы он ни рассказывал, она так и не поняла. Её тошнило от информации, тошнило от всего, что она не сказала и не сделала.

— Вон! — кричит Фиби.

— Ладно, — говорит невеста. — Как хочешь. Мне-то что? Просто умри.

— И умру!

Фиби приехала сюда умереть — значит, умрёт.

Но тут невеста говорит «Отлично» с такой злостью, что слегка обнажает зубы, — и Фиби снова видит еду.

Невероятно, что она всё ещё там. Фиби думала, кто-нибудь из подруг уже сказал ей. Но, может, невеста из тех женщин, у которых таких подруг нет: тех, кто скажет правду, даже если неловко. Может, поэтому она здесь, у Фиби, а не потягивает внизу, на своём приёме, коктейль с привкусом свиного жира.

— Хорошо тебе провести время в аду, — добавляет невеста.

Пепел с сигареты падает Фиби на ногу. Ожог застаёт её врасплох. Словно запустилось что-то ужасное. Мир испортился. Невеста спустится на свой приём с едой в зубах, а Фиби умрёт.

Но ещё не сейчас.

— Подожди, — говорит Фиби, потому что не может отправить женщину на собственную свадьбу с застрявшей в зубах едой. Что бы ни думала невеста, Фиби не чудовище.

— У тебя что-то в зубах.

Лицо невесты вытягивается.

— Но я с утра ничего не ела.

Невеста идёт к зеркалу в ванной — высотой во всю комнату. Ковыряет в зубах и говорит: «Я что, серьёзно весь день ходила с едой в зубах, и никто ни слова не сказал?»

— Может, никто не заметил.

— О, поверь, здесь всё замечают.

Она придвигается к зеркалу, ковыряет усерднее.

— Мать Гэри заметила, что моё сегодняшнее платье «очень молодёжное», — это у неё шифр такой: выгляжу как безбожная шлюха. А Марла, моя будущая золовка, заметила, какой дорогой отель, хотя прямо ни за что не скажет. Просто перечислит цены на каждое блюдо в меню, пока нам всем не захочется орать.

Лайла отходит от зеркала.

— У тебя есть зубная нить?

— Зубную нить я, кажется, забыла.

Лайла оглядывает ванную.

— Здесь должно быть всё.

Фиби помогает ей перерыть содержимое самой красивой плетёной корзинки, какую когда-либо видела. Но там только лосьон с женьшенем. Соль для ванны с гибискусом. Гель для душа с тимьяном. Когда она поднимает голову, невеста уже у телефона.

— Можете принести зубную нить в «Бурные двадцатые»? — говорит невеста. — Да, хорошо. Я подожду. Спасибо.

— Зачем ты попросила принести её сюда? — спрашивает Фиби, когда та кладёт трубку.

— Давай подождём на балконе, — только и говорит невеста, словно теперь они команда и единственная их задача — вернуть зубам Лайлы безупречный вид. Но Фиби не двигается, и она добавляет:

— Думаю, вечность подождёт полчаса. О, смотри, вот набор для наблюдения за птицами, который я всем купила.

Она берёт со стола бинокль, проигнорировав брошюру о птицах Северной Атлантики.

— Полчаса? — спрашивает Фиби, но идёт вслед за невестой на балкон. — Сколько нужно времени, чтобы принести зубную нить?

— Карлсону надо сходить за ней в CVS. Оказывается, у них нет.

— Он что, пойдёт за ней в аптеку?

— Это буквально его работа.

— Да?

Лайла пожимает плечами и закидывает ногу на ногу.

— Меня, кстати, Лайла зовут.

После всего случившегося забавно слышать, как Лайла так официально представляется. Наверное, Фиби ухмыляется, потому что Лайла говорит: «В моём имени есть что-то смешное?»

— Нет, — говорит Фиби. — Красивое имя.

В юности Фиби хотела себе такое имя. Перечитала книжек из серии «Школа в Ласковой Долине», где самую красивую девочку звали Лайлой. Одна из первых встретившихся ей икон красоты с каштановыми волосами — ещё до Лайлы из «Огней ночной пятницы», чьи длинные каштановые волосы были такими густыми, что Фиби хотелось переехать на юг и записаться в футбольную команду.

— Это сокращённо. Вообще меня зовут Делайла, — говорит Лайла. — Мама назвала меня в честь любимой художницы. И даже не какой-нибудь знаменитой, классической. Просто тётки из Бушвика, которая зарабатывает миллионы на абстрактных картинах младенцев, поедающих фрукты в форме матки.

Фиби подливает себе ещё немного вина и предлагает бутылку невесте. Почему нет? У них полчаса. И вино-то её.

— Оно правда вкуснее, чем я думала, — говорит невеста, отпив. Перегибается через перила: внизу приём в самом разгаре. — Ого, отсюда действительно всё видно.

Она смотрит в бинокль и начинает выкрикивать имена, словно высматривает диких зверей в зоопарке.

— Вот Нэт и Сьюз, — говорит Лайла. — Марла. Мама. Джим. Дядя Джим.

Фиби чувствует: невеста всё ещё хочет, чтобы её расспрашивали. И ей самой, оказывается, любопытно.

— Сколько человек в твоей семье зовут Джимами? — спрашивает Фиби.

— Джимы со стороны Гэри, — говорит она. — Отец Гэри, дядя и брат его покойной жены.

— А, Гэри уже был женат?

— Да. У них родилась дочь. А потом жена умерла от рака. Странно, правда?

— Не знаю. Предполагалось, что она бессмертная?

— Я о том, что странно видеть брата его покойной жены здесь, в роли шафера. Гэри настоял на Джиме. Всё повторял: «Лайла, ну перестань, он мне брат».

Говорит, они и правда очень близки.

— Вместе смотрели, как умирает женщина, и теперь, наверное, связаны на всю жизнь, — говорит она. — Джим приезжает чуть ли не каждую субботу, хотя у Гэри это единственный выходной, и мы проводим его, глядя, как Джим разделывает на кухонном столе морского чёрта и хвастается. Такой: «Да я тут сижу дома, строю свой гидросамолёт», — хотя я точно знаю, что у него ни одной детали нет. А ты знала, что его двоюродный дед был мафиози?