Под вересковым небом - Танзен Метте

— С террасой сегодня не управимся, — задумчиво бормочет она себе под нос и переходит на гессенский диалект. — Госпожа Зандер, вы не возражаете, если я помою остальные окна завтра? Мне сегодня до обеда еще нужно забежать к зубному, коронка на зубе шатается.

Словно в подтверждение своих слов, женщина проводит языком по ряду зубов; я вижу движение за ее верхней губой.

— Не проблема! — Я смотрю на кухонные часы. — Уже ведь почти одиннадцать.

У меня сводит желудок.

— Именно так.

Госпожа Хельмштедт выливает грязную воду в раковину, ополаскивает ведро и собирает средства для уборки. Потом уходит в коридор, а оттуда исчезает в подсобке.

«Одиннадцать часов, — думаю я, — через полтора часа я увижу Юстуса». Я со вздохом опускаюсь на один стул, отодвигаюсь вместе с ним назад и кладу ноги на второй. Мы договорились пообедать вместе, вернее побеседовать. Словно желая настроиться, я хватаю со стола телефон и пролистываю переписку. Останавливаюсь на его сообщении:

Я снова не понимаю своего мужа. Или, вернее, своего бывшего мужа? Зачем мне информация о том, что в апартаментах есть мебель? По крайней мере, он не остановился в квартире, но и не остановился в отеле. И что он имеет в виду под «поговорить»? Что-то типа «начать все с чистого листа» или, скорее, «покончить с прошлым», то есть поставить точку?

Я качаю головой. «Текст ни о чем, — размышляю я, — и вообще не имеет никакого отношения к моим сообщениям, которые, признаюсь, могли быть не самыми интеллектуальными». Я снова пролистываю переписку и перечитываю сообщения, написанные Юстусу в ту лунную ночь, когда мы с Бетти сидели на террасе:

И вскоре после:

Я убираю телефон в сторону. Боже мой, что это на меня нашло? Сначала скрытая сентиментальность, потом — упрек и атака в лоб, которая вообще ни к чему не привела.

«Такие уж они, женщины», — наверняка подумал Юстус, слегка пренебрежительно втянув правый уголок губ. Я в очередной раз предоставила ему доказательство своей чрезмерной эмоциональности. И притом неопровержимое.

Снова вырывается стон. По крайней мере, теперь я взбодрилась.

После курсов коучинга, когда я записалась на первые занятия по риторике, Юстус был очень воодушевлен. Но потом, когда я рассказала ему о своей идее бросить работу в его ресторане и стать тренером по коммуникациям, он, скорее, был шокирован. Он никогда не говорил об этом, но я видела это по его глазам. На секунду он посмотрел на меня как на какое-то уродливое насекомое. Может быть, тогда наш брак и пошел под откос?

Если верить словам Бетти, то Юстус так и не смирился с тем, что я уволилась из «Ламберти», что я захотела работать не на него, а на себя.

— Для таких, как он, это очень неожиданный сюрприз, — сказала тогда подруга. — Собственно говоря, ты порвала с ним, а не только с работой в его ресторане.

Но правда ли это? Юстус так много мнит о своих управленческих качествах, своем хладнокровии и своем невероятном умении вести переговоры. В представлении Юстуса никто и ничто не может вывести его из себя. Даже его собственная жена.

Я снова застонала.

— Вы что-то сказали? — из-за открытой двери показалась голова госпожи Хельмштедт.

— Ах нет, ничего, — я качаю головой. — Просто задумалась.

Женщина на прощание поднимает руку, кричит:

— До свидания! — И снова исчезает в коридоре.

Я прислушиваюсь, как она достает из шкафа пальто, кричу вслед:

— Берегите себя! — и слышу, как щелкает входная дверь.

Тишина.

Фух. Я сглатываю. Наконец-то я осталась одна.

Когда я вернулась сюда вчера вечером, сил хватило только на то, чтобы дойти до кровати. Утром меня разбудил звонок в дверь: пришла госпожа Хельмштедт. Вообще, у нее есть свой ключ, но она всегда дает знать, когда собирается войти в квартиру.

Я прокашливаюсь и осматриваюсь на кухне в поисках чего-то. Одиночество не моя сильная сторона, хотя я вдруг вспоминаю, что в моем гнездышке в Люнебурге это не было проблемой. Наоборот: в Люнебурге я наслаждалась тем, что могу побыть одна.

Но здесь, во Франкфурте? Я осторожно прислушиваюсь к самой себе. Паника, приступ пота, тахикардия? Медленно снимаю ноги со стула и слушаю свое тело. Нет, все нормально. Я чувствую себя хорошо.

Затем я поднимаю взгляд, осматриваю кухню и прилегающую к ней гостиную. Все как обычно: мебель стоит на своих местах, картины висят там, куда я их повесила. Исчезли только блендер для смузи Юстуса и его шейкер для протеиновых коктейлей. Все остальное на месте. Я напрасно боялась, что вернусь из Гамбурга в пустой дом.

Интересно, а госпожа Хельмштедт что-то заметила?

«Вряд ли», — размышляю я. Этот пентхаус кристально чистый. Все наши пожитки Юстус отправил во встроенные шкафы, которые архитектор спроектировал специально по его заказу. На каждом углу минималистичные двери, которые сливаются с деревянными панелями и обоями. Повсюду встроенные шкафы, все замеры произведены с точностью до миллиметра. И в ванной тоже. Юстус с помощником выделили даже для самого маленького флакона духов отдельное место.

«Отвратительно», — размышляю я и отстраненно делаю глоток кофе. Он остыл. Оставляю чашку на столе и встаю со стула.

Медленно направляюсь по коридору в спальню, открываю раздвижную дверь в гардеробную мужа и осторожно заглядываю внутрь: одежды Юстуса нет. Ни единой вещи.

Я возвращаюсь, теперь уже немного быстрее, в прихожую, открываю встроенный шкаф для верхней одежды. Выдвигаю огромные ящики, которые Юстус отвел специально для своей обуви. Пусто.

Я сглатываю. Медленно иду в гостиную. Опускаюсь в кресло, откидываюсь назад, пока кресло не начинает поддерживать спину. Чувствую прохладу и гладкость кожи под ногами.

А потом я сижу. Сижу долго.

Ничего не помню.

Трещина проходит сквозь меня. Вот один конец. Вот второй. А я… Я никак не могу собрать все воедино. В голове вата. Я не знаю, что мне делать. Лишь когда все тело пробирает легкий озноб, мне удается вернуться в реальность. «Я всегда мерзла в этих креслах», — думаю я. Эта мысль совершенно ясна. Кожа холодная — и остается такой. Сколько бы ты на ней ни сидел.

Я со вздохом выбираюсь из кресла, подбегаю к оконному фасаду, открываю тяжелую дверь на террасу и выхожу прямо на свет. К счастью, сегодня солнечно. Я вытягиваю лицо вверх и позволяю лучам солнца согреть его. Надо мной — кристально чистое небо. Машины и вся городская суета остались внизу. Наш пентхаус расположился на восемнадцатом этаже. «Спокойствие, — размышляю я, — которое дарит мне высота, — это единственное, что мне всегда нравилось в нашей квартире». Вот это да! На секунду я сама себе удивляюсь, поворачиваюсь и смотрю на гостиную: «Неужели я действительно не любила в нашем доме ничего, кроме этой высоты?» Мой взгляд изучающе скользит по открытому пространству прямо передо мной: без единого выступа, без малейшей помехи деревянный пол в квартире переходит в светлые плиты из натурального камня, на которых я сейчас стою на террасе.

Я сбита с толку. Зачем вообще двум людям, живущим порознь, столько места? И столько хлама?

Юстус явно питает слабость к классическим элементам дизайна. Чтобы собрать их, он разъезжает по всей Европе. Со временем наш пентхаус стал его выставочной площадкой, его святилищем дизайна.

Особенно он гордится шестью креслами-тюльпанами вокруг круглого мраморного стола. Под потолком красуется незаменимый элемент — люстра-артишок. Раньше все эти слова ничего мне не говорили, но, будучи женой Юстуса, мне ничего не оставалось, кроме как разобраться во всем этом.

Юстус превратил нашу квартиру в модерн середины века. Он настаивал на паркете из дерева грецкого ореха, на латунной фурнитуре дверей, а еще на коврах, в узоре которых преобладают коричневые и красные тона. В качестве «резкого контраста», как выразился сам Юстус, служили дорогие черные кресла и гигантский, изготовленный на заказ и стоящий в центре комнаты кожаный диван. При желании на нем смогут поместиться человек двадцать, если не больше. Просто ужас! При взгляде на все это я издаю тихий стон. Это черное страшилище в центре комнаты просто отвратительно. Провести на нем уютный вечер за чтением книг явно не получится.